Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 55

Развивая эту мысль, Зиновьев, как до него сделал Троцкий, не смог удержаться от того, чтобы лишний раз побольнее не задеть Бухарина.

«Когда накалилась борьба „налево”, — с горечью напомнил Зиновьев, — в центральном органе партии, в „Правде”, упрочились неслыханные права. Месяцами нас обливали потоками клеветы, а ответить мы не могли ни слова. Бухарин и теперь легко торжествует свои литературные победы, когда у других на уста замок». Добавил: «В святость вашу, товарищ Бухарин, все перестали верить. Против искривления ультраправых надо было бы выступить. Если бы мне позволили в „Правде” поместить статью, в которой я мог бы сказать, что неправ также товарищ Томский…»

Тщетно взывал Зиновьев к разуму членов ЦК и ЦКК. Безуспешно пытался доказать ошибочность взглядов Бухарина. Не помогло и как бы вдруг вспомнившееся: то, что Бухарин поставил в вину только ему, следовало предъявить прежде всего Кагановичу. Ведь, поведал Зиновьев малоизвестный факт, центральный орган компартии Украины газета «Коммунист» дважды — 16 и 18 мая — выступила в поддержку польской компартии, одобрившей «военные меры Пилсудского и его сподвижников против буржуазно-фашистских палачей трудящихся масс Польши». Но никто не отреагировал даже на прямое обвинение: «Товарищ Каганович… вы солидаризировались с Пилсудским!»[216]

Всё оказалось тщетным. Большинство членов ЦК и ЦКК уже посчитало неоспоримым существование в лице Зиновьева, Троцкого и Каменева оппозиции, с которой необходимо бороться, и пыталось поскорее отметиться как борцы с еретиками. Во всяком случае, именно так и поступили, поднимаясь друг за другом на трибуну, все, принявшие участие в полемике: Я.Э. Стэн — один из «учеников школы Бухарина», заведующий сектором отдела пропаганды ИККИ; А.Н. Догадов — секретарь ВЦСПС и член Англо-русского комитета; И.И. Скворцов-Степанов — главный редактор газеты «Известия»; Г.Н.Мельничанский — заведующий орготделом ВЦСПС; П.П.Постышев — секретарь харьковского окружкома; Д.З.Мануильский — член президиума ИККИ; Ф.И.Голощёкин — секретарь Казанского крайкома; В.В.Ломинадзе — секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ).

Столь же единодушно поддержали большинство ПБ и гости пленума: член ПБ компартии Германии Герман Реммеле, генеральный секретарь компартии Италии Пальмиро Тольятти, член ЦК компартии Великобритании и член коминтерновской Интернациональной контрольной комиссии Джон Мэрфи.

И всё же их выступления не завершили дискуссию, а оказались всего лишь «артподготовкой» перед предсказанной Троцким речью Сталина, действительно пространной, но не отошедшей от схемы недавнего выступления в Тифлисе.

Начал Сталин с самого принципиального для него вопроса о стабилизации, сразу же объяснив причину своего столь значительного внимания к проблеме следующим образом:

«Если мы не имеем никакой стабилизации капитализма, абсолютно никакой, то тогда мы переживаем полосу прямого штурма на капитал за немедленный захват власти пролетариатом — тогда политика будет одна. Если же мы имеем частичную, временную, непрочную стабилизацию капитализма, но всё же стабилизацию, то тогда мы переживаем полосу подготовки штурма на капитал, полосу подготовки пролетариата к захвату власти — тогда политика будет другая.

Либо мы переживаем полосу непосредственно революционной ситуации, и тогда мы должны заново поставить вопрос о политике единого фронта, о работе в реакционных профсоюзах, об Англо-русском комитете, мы должны пересмотреть решения Коминтерна, либо мы переживаем полосу межреволюционную, полосу между революцией, которая была вчера, и между революцией, которая будет завтра, полосу собирания сил и подготовки пролетариата к штурму, и тогда нынешняя политика единого фронта и решения ИККИ должны оставаться в силе. Короче: либо позиция ультралевых, либо позиция Коминтерна. Вот как стоит вопрос».

В сконструированной Сталиным альтернативе легко обнаруживалась серьёзнейшая ошибка. Он посчитал возможными лишь два варианта развития событий: либо мировая революция уже начинается, либо её следует ожидать в относительно скором времени. Третье — то, что стабилизация капитализма является отнюдь не частичной, временной, а наступила всерьёз и надолго, — Сталин почему-то учитывать отказался. И только потому сделал искусственную, им измысленную альтернативу основанием для разногласий с Зиновьевым и Троцким. Они, мол, «сбиваются на отрицание какой бы то ни было стабилизации, они сбиваются на ультралевую позицию».

С точки зрения Сталина, впрочем, как и Бухарина, и других правых, мировое рабочее движение переживало период межреволюционный. Период собирания сил и подготовки пролетариата революционным к боям за власть. А для того и требовалось сотрудничество с социал-демократическими профсоюзами — для завоевания масс трудящихся на свою сторону — и сохранение только с этой целью Англо-русского комитета.

Такая оценка стабилизации тут же вызвала реплики его оппонентов. Каменев: «Если нельзя перескочить через крестьянство (в СССР, для начала индустриализации. — Ю.Ж.), то это не значит, что нельзя перескочить через Генсовет». Троцкий: «А что вы скажете про вашу позицию в феврале — марте 1917 года и про вашу позицию по национальному вопросу?»

Ответ Сталина показал: для подтверждения только что изложенного суждения, его отстаивания у него нет серьёзных, убедительных доводов. «Зиновьев, — генсек перешёл на личности, — был ленинцем, а теперь безнадёжно увяз одной ногой в троцкизме, а другой — в шляп-никовщине, в рабочей оппозиции. Вот он барахтается между двумя этими оппозициями».

Следующий раздел своей речи Сталин посвятил событиям, только что происшедшим в Великобритании, Польше и Китае, — тем, о которых весьма подробно говорил в докладе Бухарин. Именно поэтому участники пленума вправе были ожидать от генсека более углублённого, теоретически обоснованного анализа. Однако так и не услышали ничего нового по сравнению даже со сказанным Сталиным в Тифлисе, хотя с тех пор прошло почти два месяца, давших предостаточно фактов для уточнения и даже серьёзной корректировки прежних оценок, выводов. Более того, конкретно генсек остановился лишь на отношении к Англо-русскому комитету, да и то избегая прежних характеристик, таких слов, как «предатели», «штрейкбрехеры», взятых на вооружение его противниками.

«Я думаю, — осторожно заметил Сталин, — и это мнение разделяет вся левая группа Генерального совета, что надо изменить тактику». Но далее произнёс нечто невразумительное. «Мы будем бороться на платформе единства», заверил он, хотя само существование Англо-русского комитета уже являлось выражением единения пролетариата. И тут же предложил отказаться от существующей платформы, так как она «является недостаточной», «слишком широкой». Не став ничего разъяснять, просто предложил «произвести какое-то расшнуровывание (? — Ю.Ж.) и оформление левого крыла на классовой основе».

Тем Сталин ушёл от ответа на главный вопрос: так нужно сохранять единство с правыми в Генсовете или всё же порвать с ними, как предлагали левые. Опираться отныне только на «классовую», то есть чисто большевистскую, революционную часть его состава. Вместо того, отвлекая внимание участников пленума, перешёл от рассмотрения ситуации в трёх странах к… критике действий Зиновьева.

«Я утверждаю, — с пафосом заявил генсек, — что товарищ Зиновьев допустил бы грубейшие ошибки принципиального характера по всем этим вопросам (события в Великобритании, Польше и Китае. — Ю.Ж.), если бы не вмешалось в дело Политбюро ЦК нашей партии. Если бы Политбюро не исправило своевременно ошибки товарища Зиновьева».

Какие именно?

Великобритания:

«Зиновьев пришёл в Политбюро с проектом директив для английской компартии, составленном товарищем Зиновьевым, причём в числе директив не оказалось главной директивы — директивы о переводе стачки на политические рельсы, директивы о лозунге «Долой правительство консерваторов, да здравствует рабочее правительство!»