Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 66

Можно смело утверждать, что в негодование Рудзутака привело далеко не всё содержание декларации. «В этой новой программе, — счёл он необходимым отметить, — понадёргано всё то положительное, что принято нашей партией. Вопрос об индустриализации, вопрос о политике в деревне повторяются до некоторой степени в этой платформе почти буквально, теми же словами, которыми это было принято в наших партийных решениях».

Но ничего не сказав о содержании «Дополнительных замечаний», почему-то заговорил о предложенном Каменеве плане хлебофуражных заготовок, накануне уже обсуждённом и поддержанном. Завершил же Рудзутак выступление весьма странно. Проигнорировав всё, им же ранее сказанное, он грозно констатировал: «Новая фракция занесла руку над единством партии»[251]. Под этой угрозой он, несомненно, и подразумевал содержание «Дополнительных замечаний».

Следующий участник прений, Угланов, поступил таким же образом. Не вдаваясь ни в суть, ни в детали декларации, заявил: «Я предлагаю эту фракционную раскольническую платформу, которую огласил товарищ Троцкий, подписанную десятью (Угланов либо оговорился, либо на слух неверно подсчитал соавторов. — Ю.Ж.), как унижающую достоинство нашей партии отвергнуть и в стенограмму пленума не включать»[252].

Председательствующий Рыков поспешил поставить на голосование предложение Угланова, получившее одобрение абсолютного большинства: против высказалось только 11 человек. И зачитал решение: «Документ, оглашённый Троцким, как не относящийся к этому пункту порядка дня пленума с дискуссии снимается»[253].

Выступил и Лашевич, разуверившийся в том, что его письменное обращение дойдёт до членов ЦК и ЦКК. Отверг все обвинения, кроме одного — доклада, сделанного им на нелегальном собрании. А завершая речь, смело сказал: «В области политической я целиком и полностью присоединяюсь к тому, что прочитал товарищ Троцкий»[254].

Следующим получил слово Зиновьев. Понимая, что теперь-то ему терять больше нечего, решил сделать то, что не мог при всём желании Троцкий. Подтвердить «Дополнительные замечания» конкретными фактами, неизвестными большинству членов ЦК и ЦКК, раскрыв партийные тайны. Он настолько заинтересовал всех разоблачениями закулисной деятельности ПБ, что выступление его прошло на редкость спокойно.

Сначала Зиновьев произнёс ритуальные слова покаяния, а затем сказал: «Я не буду останавливаться на тех мелких обвинениях, которые здесь высказывались товарищем Куйбышевым и товарищем Ян-соном. Это абсолютная ерунда — всё то, что здесь говорили». И перешёл к тому, что безуспешно пыталась доказать Крупская.

«Мы (большинство ПБ. — Ю.Ж.) образовали фракцию, вполне организованную с 1924 года… 17–19 августа 1924 года состоялось совещание членов ЦК и ЦКК, которое окончательно оформило фракционную семёрку. Это совещание состояло из следующих товарищей: Сталин, Рыков, Томский, Бухарин, Калинин, Каменев, Зиновьев, Рудзутак, Ворошилов, Угланов, Микоян, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев и некоторые другие товарищи. Это был фракционный пленум… На этом пленуме фракции была избрана семёрка в составе шести членов Политбюро тогдашнего состава — без товарища Троцкого — и Куйбышев. Кандидатами были намечены товарищ Молотов, покойный товарищ Фрунзе и теперь покойный товарищ Дзержинский, товарищ Угланов.

Эта фракционная семёрка была фактически Центральным комитетом нашей партии в продолжение двух лет. Она собиралась каждый вторник, иногда и чаще. Перед пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленных, который потом расширялся за счёт некоторых других товарищей… Не участвовали во фракционном пленуме не только товарищ Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов ЦК и ЦКК.

Эта фракционная семёрка… имела свою „конституцию”, согласно которой по требованию одного члена она созывалась немедленно, любой вопрос с порядка дня ПБ снимался. Эта фракционная семёрка составляла порядок дня ПБ и предварительно его обсуждала… Эта фракция была фактическим пленумом: она распределяла людей, она обсуждала вовсе не только вопросы, по которым мы расходились с товарищем Троцким, она обсуждала всю жизнь партии вплоть до иностранной политики… Конечно, мы были убеждены, и я в том числе, что мы действуем в интересах партии».

Перейдя от общего к частному, Зиновьев подробно, цитируя имевшиеся у него документы, рассказал об интригах, сопровождавших так называемое «дело ленинградской оппозиции» Заметив начинавшийся шум в зале, напомнил Янсону и Ярославскому что «они присутствовали на всех заседаниях семёрки». Товарищ Куйбышев был действительным членом, а они были почётными членами. Теперь они говорят о том, что они ловят фракцию и изображают дело так, будто бы всё дело началось со вчерашнего дня.

Я, конечно, не располагаю сейчас точными данными насчёт того, в каких формах продолжается фракционное существование нынешнего руководящего центра, но я не сомневаюсь ни одной минуты в том, что он существует, и вы это прекрасно знаете. Мы знаем, что как луна делается в Гамбурге, так и резолюция товарища Куйбышева относительно товарища Лашевича и других делается в кабинете товарище Сталина».

Разоблачая закулисные интриги в ПБ, Зиновьев отважился сообщить и о том, при каких обстоятельствах Сталин начал поддерживать Бухарина, переметнувшись к правым.

«Когда в октябре 1925 года, — рассказывал Зиновьев, — на фракционном пленуме настроение было такое же, как сейчас, почти до рукопашной доходило, когда фракционной семёркой было запрещено напечатать две статьи Надежды Константиновны, направленные против правого уклона, мы всё ещё думали, что Сталин вместе с нами это провалит. Мы думали, что Слепкову (ученик и последователь Бухарина, в 1925 году член редколлегии журнала «Большевик», куда Крупская направила свои статьи. — Ю.Ж.) должен быть дан отпор, что будет принята резолюция против Слепкова. Но назавтра Сталин положил эту резолюцию на голенище сапога и ни слова не позволил сказать насчёт Слепкова.

Приведя ещё несколько подобных примеров, Зиновьев обобщил: «Та политическая линия, которая предложена и проведена товарищем Сталиным на XIV съезде, политически оказалась неправильной».

Завершая выступление, Зиновьев вновь начал каяться: «У меня было много ошибок за мою партийную деятельность. Первая моя ошибка, 1917 года, всем вам известна… Ошибка моя 1925 года вот в чём заключается…

Владимир Ильич сделал три предостережения против товарища Сталина. Первое предостережение в его завещании, которое всем известно и которое, надеюсь, будет здесь оглашено… «Снимите товарища Сталина с генерального секретаря»… Он говорил о том, чтобы снять не из Политбюро, а с генерального секретаря.

Второе предостережение товарищ Ленин сделал в форме письма по национальному вопросу, где… предостерегал партию против политических ошибок товарища Сталина и Серго (Орджоникидзе. — Ю.Ж.).

А третье предупреждение заключалось в том, что в начале 1923 года Владимир Ильич в личном письме товарищу Сталину рвал с ним товарищеские отношения».

Ну и где же тут ошибки самого Зиновьева? По его словам, в том, что он не прислушался к предупреждениям вождя. Голосовал за то, чтобы Сталина оставили на посту генерального секретаря, настоял на сокрытии от партии «Завещания» Ленина и его статьи по национальному вопросу «К вопросу о национальностях или об «автономизации». Но покаяние Зиновьева выглядело как возможность лишний раз обвинить Сталина, но только не самому, а словами Ленина.

Выступление Зиновьева продолжалось почти час, и всё это время он стремился, как и его соавторы по декларации, сделав ответственным за всё, с его точки зрения, негативное в жизни партии и страны только Сталина. Почему? Да прежде всего потому, что посчитал его отступником, ренегатом, предавшим интересы левых. Ведь не случайно обмолвился: «Мы все ещё думали, что Сталин вместе с нами…»