Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 72

К концу 1925-26 года при том, что в промышленности было занято 3,1 миллиона, а на транспорте, главным образом морском, ещё 1,2 миллиона, число потерявших работу в целом в СССР достигло 1,07 миллиона человек (за два года до того их насчитывалось 1,3 миллиона)[277]. Цифра внушительная, достаточная, чтобы немедленно реагировать на происходящее, принимать срочные меры. Тем не менее ВЦСПС и Наркомат труда безмолвствовали. ПБ же начиная с августа много раз предполагал если и не разрешить сразу, то хотя бы обсудить столь острую проблему, но всякий раз откладывало вопрос. Переносило его рассмотрение на другое заседание.

Если бы положение пролетариата осложнялось лишь занятостью… Не менее серьёзным симптомом социального нездоровья являлись забастовки, вызванные теми же причинами, что и год, и два назад: низкая зарплата, порождаемая постоянным снижением расценок при одновременном повышении норм выработки; не прекращавшиеся задержки выплаты зарплаты, достигавшие подчас двух, а то и трёх месяцев; дороговизна; увольнения под предлогом «борьбы за экономию», называемые «разгрузкой промышленных предприятий от излишка рабочей силы»; равнодушие ко всему происходящему руководства отраслевых профсоюзов и ВЦСПС.

По указанным выше причинам в июле прошло 113 забастовок с 11162 участниками, в августе — 82 с 6311 стачечниками, сентябре — 61, охватившая 7498 человек[278]. При этом руководство партии и страны отлично знало, что некоторое снижение объясняется всего лишь наступлением поры летних отпусков, используемых рабочими для участия в полевых работах в родных деревнях.

Оставалось не прояснённым до конца и положение в сельском хозяйстве.

Первые подсчёты нового урожая показали правильность прогноза, данного Каменевым в докладе на июльском пленуме. По самой предварительной, но вскоре подтверждённой оценке, валовый сбор зерновых составил 4,7 миллиарда пудов, то есть выше прошлогоднего на 200 миллионов пудов. Однако теперь возникли новые затруднения: максимальное количество хлеба получили не на Украине и Северном Кавказе, а в Башкирии, Оренбургском округе, на севере Казахстана — в районах, откуда вывоз был весьма затруднён.

Имелись у деревни и иные проблемы. Бедняки так и не вылезали из нищеты. Как всегда по весне, проев свой жалкий урожай за зиму, испытывали нужду в семенных ссудах. Тех, что СНК РСФСР пришлось предоставить им в размере 4,9 миллионов пудов зерна. На 70 тысяч больше, нежели в 1925 году. Кроме того, государство выделило ещё 5,2 миллиона пудов для помощи пострадавшим от местных неурожаев. Всего же задолженность бедняков только в РСФСР составила 57 миллионов пудов зерна, на возврат которых не приходилось рассчитывать[279].

Чтобы вовремя планировать такого рода неизбежные, но обязательные расходы, следовало знать, какова доля бедняков в общем числе крестьянских хозяйств. Требовалось установить и иное: с какой последовательностью возрастает избыточная рабочая сила, выбрасываемая из деревни, да ещё и в весьма значительном количестве. В 1924-25 году в города, где и без того свирепствовала безработица, где царил жилищный кризис, на поиски заработка ушло 3 миллиона крестьян, а в 192526-м — уже 3,5 миллиона[280].

Разобраться в проблеме решил А.П.Смирнов, нарком земледелия РСФСР. Используя данные своего ведомства и опираясь на обычные критерии — площадь посевов и количество рабочего скота, он разделил крестьянские хозяйства на пять групп. Согласно первому критерию: без посевов — 2,6 %, с посевами до 2 десятин (десятина = 1,09 га) — 36 %, от 2 до 6 десятин — 40,9 %, от 6 до 10 десятин — 8,7 %, свыше 10 десятин — 2,7 %. В соответствии со вторым: безлошадных — 34,1 %, с одной лошадью (на юге быком) — 51 %, с двумя — 11,2 %, стремя — 2,3 %, с четырьмя и более — 1,4 %!.

Тем самым Смирнов отнёс к беднякам (по отсутствию обрабатываемых или имеющих посевы, но на небольших наделах) 38,6 % крестьянских хозяйств РСФСР, а по отсутствию рабочего скота — 34,1 %. Цифры довольно близкие, соответствующие общепринятому исчислению бедняков — показателю 40 %. К середнякам он отнёс те хозяйства, в которых обрабатывали от 2 до 6 десятин — 40,9 %, или имеющих одну лошадь (быка) — 51 %, что давало в совокупности с бедняками от 79,5 до 85,1 %, то есть абсолютное большинство крестьянских хозяйств. Кроме того, к группе «производственно-мощных середняков» отнёс от 8,7 до 11,2 %, оставив на долю кулаков всего от 2,7 до 3,7 % вместо прежде исчисляемых как правыми, так и левыми 12–14 %.

Такие подсчёты давали возможность Смирнову подкрепить позицию Бухарина и Рыкова, доказывавших немногочисленность кулака, что позволяло не заботиться об особой борьбе с ним. Вместе с тем подтверждал нарком и бесспорность требования партии ориентироваться на середняка, только теперь — включая пресловутого «производственно-мощного». Однако умолчал о весьма серьёзных обстоятельствах, противоречивших его концепции.

Во-первых, не дополнил свои группы батраками. Ведь они продолжали жить и трудиться в деревне, в силу чего сохраняли положенные им по закону наделы. Юридически оставаясь крестьянами, они фактически превратились в наёмных сельскохозяйственных рабочих. Тех самых, которых в 1925-26 году насчитывалось 1,6 миллиона человек, не считая 500 тысяч пастухов и подпасков[281] [282].

Во-вторых, не потрудился объяснить, каким образом 34,1 % безлошадных крестьянских хозяйств обрабатывает свои наделы (ведь по расчётам Смирнова, беспосевными были лишь 2,6 % хозяйств): арендуя рабочий скот у богатеев или впрягаясь в сохи, плуги сами.

В-третьих, не пояснил, что основная масса зажиточных крестьян находилась отнюдь не в РСФСР, а на Украине и тем самым сознательно исказил общую картину дифференциации деревни, да ещё, похоже, в тех же целях выделил в отдельную группу «производственно-мощных середняков», которых следовало относить к кулакам.

В-четвёртых, не стал учитывать, что некоторые зажиточные крестьяне, помимо земельного надела и рабочего скота, имели ещё мельницу, крупорушку, кузницу либо лавку.

В-пятых, используя как критерий наличие и количество рабочего скота, не принял во внимание появление в ряде кулацких хозяйств тракторов, хотя было достаточно хорошо известно: как минимум четверть этих сельскохозяйственных машин находится в частных руках.

Разоблачение только таких «недомолвок» легко разрушало шаткое построение Смирнова. Столь же просто — ссылками хотя бы на Сталина — было опровергнуть и высказывания Бухарина, Марецкого, сознательно извращавших, пользуясь малограмотностью большинства членов партии, понятие «индустриализация». Уверяя, что рост промышленного производства якобы сам по себе «выражает основную тенденцию… которую на XIV съезде сформулировали как процесс индустриализации», они при этом отлично знали: индустриализация — это прежде всего производство средств производства, то есть создание технически самых совершенных металлургических, станкостроительных и инструментальных заводов.

Троцкий и Зиновьев, Пятаков и Каменев могли возобновить по этим, сугубо экономическим, а не политическим вопросам начатую ещё на апрельском пленуме дискуссию. Тем более что поводов для того появилось предостаточно.

20 августа ПБ утвердило проведение 12 октября пленума и созыв 15 октября очередной конференции, на которых сначала с тезисами, а потом и с докладом — о хозяйственном положении страны — предстояло выступить Рыкову[283].

7 сентября ПБ отвергло предложенные Госпланом и ВСНХ контрольные цифры народного хозяйства на 1926/27 год, предусматривавшие при бюджете страны в 4,6 миллиарда рублей выделение на промышленность всего 380 миллионов, тем самым не выполнивших требования ПБ значительно увеличить ассигнования на индустриализацию, транспорт, электрификацию, капитальные затраты, на крупное строительство. Под последним подразумевалось создание Семиреченской (она же Туркестано-Сибирская, соединяющая Ташкент с Семипалатинском) железной дороги, Днепровской гидроэлектростанции, Волго-Донского канала[284].