Мой невыносимый соавтор - Холт Кэти - Страница 1

Кэти Холт

Мой невыносимый соавтор

Katie Holt

Not in my Book

© Саар М.Р., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Осень

Глава 1

Мама всегда твердила: не можешь сказать что-то хорошее – лучше не говори ничего вообще. Обычный материнский совет, но я восприняла его как закон Божий. Если вкратце – это одна из негласных заповедей Юга. Сами понимаете, южное гостеприимство и все дела.

Я практически уверена, что Эйдена Хантингтона мать учила прямо противоположному. Если не можешь сказать ничего хорошего – кричи во весь голос! И не останавливайся, пока не донесешь до собеседника, что он – ничтожество.

Это объяснило бы, почему Эйден считал своим долгом критиковать меня. На каждом (каждом!) семинаре.

– Над описанием чувств еще работать и работать. – Он начал с этих слов, когда на обсуждении моей новой главы подошла его очередь высказываться. Большинство людей начинали отзывы с парочки любезностей и заканчивали аккуратной и конструктивной критикой. Эйден же не церемонился и не стеснялся в выражениях. Он пролистывал страницы с таким видом, будто мой текст нанес ему личное оскорбление.

– А эти диалоги! Серьезно. Если Розалинда…

– Рози, – перебила я. Он поднял на меня глаза, вглядываясь из-под ресниц, и чуть вскинул бровь. – Сколько можно повторять. Меня зовут Рози.

На другой стороне аудитории Ида, наша наставница, прокашлялась и смерила меня мрачным взглядом. Первое правило мастерской? Не говорить во время мастерской. Автор зачитывал свою работу вслух перед собравшимися в классе, каждый из которых заранее готовил заметки по тексту. В процессе обсуждения автор должен был молча принимать все замечания.

Я поникла и неохотно кивнула, давая Эйдену знак продолжать.

Семестр начался всего пару недель назад, но такое быстро стало постоянной частью нашей жизни. Когда обсуждался Эйден, мы все его хвалили и разбирали. Не оскорбляли – просто предлагали идеи. Мы всегда были крайне милы и мягко объясняли ему, что работает, а что нет. Хуже всего, что в большинстве случаев его тексты работали.

Он же отвечал критикой. Резкой, но, к сожалению, полезной. Эйден, увы, имел талант к редактуре, который помогал всем в его окружении расти как писателям. Всем, кроме меня. Мы с ним танцуем этот танец уже второй учебный год – в предыдущем семестре нашей писательской мастерской он делал то же самое. Не воспринимал мои работы всерьез, потому что считал романтический жанр недостойным своего внимания, и не желал помогать мне оттачивать навык.

Он говорил еще пару минут, выдавая все то же, что обычно говорил о моих текстах:

«Я понимаю, что это романтика, но неужели сюжет должен строиться именно вокруг любовной линии?»

«Персонажам что, делать больше нечего, только влюбляться?»

«Что это вообще значит, “потемневший взгляд”»?

Я украдкой глянула через стол на Джесс, единственную другую любовную романистку в нашей мастерской. Та солидарно закатила глаза. Джесс училась на очном, так что у нее было на два предмета больше, чем у меня, и я даже представить не могла, как это ее, должно быть, выматывало. Я была на заочном, и мне пришлось на несколько лет отсрочить свою степень магистра изящных искусств, чтобы хотя бы позволить себе учиться в Университете Нью-Йорка.

Изначально мы с Джесс сошлись из-за общей любви к романтике, а в этом году сплотились еще сильнее в свете неприкрытого презрения Эйдена к нашему любимому жанру. Я жаловалась на него весь прошлый семестр, но когда она лично увидела его ко мне жестокое отношение (забавно, что ее такое отношение не затронуло), Джесс стала сочувствовать мне еще больше. Теперь, как только я начинала жаловаться на Эйдена, она отвечала:

– Это все от плохо сдерживаемой сексуальной неудовлетворенности. Наверняка он критикует даже продолжительность стонов своих партнеров в постели.

– И самое главное. – Эйден бросил кипу бумаг на разделявший нас стол с такой гримасой, как будто ни минуты больше на эти бумаги смотреть не мог. – Тут нет жизни. Текст практически лишен эмоций. Казалось бы, романтика должна вызывать хоть какие-то переживания – радость, по крайней мере. Впечатляет, что тебе не удалось этого передать.

Я метнула в Эйдена испепеляющий взгляд, но вспомнила золотое правило и промолчала.

– Рози, можешь ответить на комментарии, если хочешь, – сказала Ида, когда Эйден закончил.

Я пролистала заметки товарищей по мастерской. Первую главу на обсуждение я приносила уже в третий раз и надеялась, что что-нибудь, хоть что-нибудь все-таки приживется. Наш курс представлял собой двухсеместровый интенсив по написанию романа, поэтому нам необходимо было предоставить первую половину этого романа в конце семестра, к промежуточной аттестации, и в конце года иметь на руках готовую книгу. Это был электив, но он шел в зачет требований по курсу и был специально составлен, чтобы помочь тем из нас, кто в качестве диссертации решил сдавать роман.

В самом начале семестра нам давали возможность «испытать» первые главы, на случай если мы сомневаемся в своих сюжетах, и с этим у меня возникли проблемы.

Я росла с мыслью о том, что непременно стану писательницей. Решила, что мне необходимо издавать любовные романы, чтобы все безнадежные романтики в мире попа́дали в обморок от восторга – больше меня ничего не интересовало. Романтика определила мой взгляд на мир, научила верить в лучшее и надеяться. Мне хотелось поделиться этим с другими. Этот курс стал для меня возможностью наконец выбраться из мучительного творческого кризиса и закончить рукопись.

– Я пытаюсь обозначить между ними напряжение. Хочу, чтобы в конце любовная линия прямо выстрелила…

Меня перебило фырканье. Эйден откинулся на стуле и закатил глаза. Когда-то очень давно он казался мне симпатичным. Прежде чем я узнала его ближе, сама мысль сидеть напротив него заставила бы сердце биться быстрее. Но после прошлого семестра мастерской мне его видеть было тошно. В семинаре нас было всего девять человек, но места, выбранные нами на самом первом занятии, вроде как стали нашими постоянными – иначе я пересела бы на другой край стола, как можно дальше от Эйдена.

– Извини, Эйден. Ты что-то хотел сказать? – Я прищурилась и взглянула на него с вызовом.

Его зеленые глаза сверкнули, как обычно перед одной из наших перепалок. Этому садисту нравилось спорить почти так же сильно, как и терзать своих героев депрессивными предысториями и трагическими концовками. Эйден был полной антитезой героя-любовника, что и доказывал каждым своим словом.

– Я сказал все, что хотел, – ответил он, к моему удивлению.

– Нет, что ты. Я настаиваю. – Я наклонилась к нему через стол, расплываясь в улыбке. Волосы упали мне на плечи. Раньше я не замечала за собой мазохизма, но от споров с Эйденом никогда не могла удержаться. В отличие от остальных, я его не боялась.

– Хорошо. – Он сел прямо и закатал рукава. Больше невероятного писательского таланта в Эйдене меня раздражало только то, что он был самым красивым мужчиной из всех, что мне доводилось встречать. Его внешность ничем не уступала красавчикам с обложек исторических любовных романов. Волевой подбородок, идеально причесанные волосы, казавшиеся невозможно мягкими. Контур сильных рук под достаточно облегающей рубашкой. Я отвернулась, стараясь убедить себя, что он так же мерзок, как его характер.