Серебряная Элита - Франсис Дани - Страница 11

Джим прищурился, разглядывая маленькую светло-коричневую пташку:

– Кажется, это вьюрок.

– Какое у нее красивое имя!

Он поднял бровь:

– Можешь взять себе.

Я нахмурилась, не понимая, о чем он.

– Тебе не нравится, когда я зову тебя девочкой, верно?

– Потому что это вообще не имя! – упрямо протянула я.

– Верно. Так пусть твое имя будет Рен, «вьюрок»[4].

Я нахмурилась еще сильнее:

– Правда?

– Тебе решать.

Я ненадолго задумалась, морща нос:

– А ты просто «дядя»?

– Ну да. Я – дядя, ты – Рен.

И теперь, пятнадцать лет спустя, он остается для меня «дядей». Мой хранитель, мой защитник. Самый близкий человек. А я валяюсь здесь и ничего не делаю, чтобы его спасти!

Пора. Проглотив комок в горле, выскальзываю из-под одеяла и начинаю одеваться.

Граждане жаждут крови. В воздухе висит возбужденное предвкушение зрелища. Как я их всех за это ненавижу!

Из конспиративной квартиры я выскользнула на рассвете. Быть может, подполье уже пытается меня найти, но прятаться я умею. В конце концов, я выросла во тьме. Я умею превращаться в тень.

По дороге в западный сектор Санктум-Пойнта, где расположена база, я обхожу стороной патрулируемые улицы, скрываюсь от камер дронов. Меньше всего мне нужно возбудить в ком-нибудь подозрения и нарваться на проверку личности – ведь отпечаток пальца на сканере сразу покажет, что я в розыске.

А я хочу спасти Джима.

Не знаю как – знаю только, что не дам, ни за что не дам ему умереть!

Печально известная Южная Площадь, в сущности, просто внутренний двор. Немощеная площадка, окруженная высокими каменными стенами. Под ногами – утоптанная почва красноватого оттенка. Вход – через грозные с виду, стальные ворота, охраняемые рядовыми из Жестяного Блока. У этого подразделения тренировочная программа даже проще, чем у Медного, и солдаты оттуда, как правило, выполняют простейшие задачи: патрулируют, стоят на карауле. Те, что выстроились сегодня у ворот, на вид моложе меня, и задача у них только одна: следить за гражданами, что нетерпеливой толпой спешат на утренний спектакль.

Я одна среди этой толпы, совершенно безоружная – словно голая.

Вижу эшафот, и в горле встает ком ужаса. На миг все расплывается перед глазами. Место казни – деревянный помост, приподнятый над землей фута на четыре; перед ним уже собрались люди, и с каждой минутой их все больше. Помогая себе локтями, пробиваюсь сквозь это людское море. За эшафотом видны еще одни электрические ворота; сейчас они закрыты, за черной решеткой – только тьма. Но я знаю: эти ворота открываются в тоннель, ведущий в самое чрево базы.

Вытираю о джинсы потные ладони. Мне очень тревожно, и совсем не помогают делу постоянные толчки в сознании. Деклан все утро пытается до меня достучаться, и Тана тоже. Я их не впускаю.

Плевать на то, что Тана беспокоится, плевать, что Деклан злится на мой побег. Плевать на все, кроме Джима. Бесчисленное множество раз он спасал мне жизнь – теперь моя очередь его спасти. Если сумею. Если.

Ожидание мучительно. Сорок пять минут не нахожу себе места; наконец ворота в тоннель медленно разъезжаются, и толпа откликается возбужденным гулом. Из темной пещеры выезжает армейский грузовик.

Негодование жжет мне горло. Будь прокляты трусы из Сопротивления: как посмели они бросить Джима? Никогда и ничего они не добились бы без таких людей, как Джулиан Эш, с риском для жизни проникающих в Структуру и другие государственные институты. Джулиан дослужился до полковника – и за эти годы передал Сопротивлению бесчисленный объем ценной информации. А теперь его просто приносят в жертву, потому что, видите ли, слишком опасно его спасать!

Щекотка в мозгу – это снова вызывает меня Тана. Не обращаю внимания. Уверена, она и так знает, где я.

Толпа снова взволнованно гудит; из кабины грузовика выходят двое офицеров и направляются к кузову.

Сердце подскакивает к горлу, когда я наконец вижу Джима.

К счастью, выглядит он не слишком плохо. На нем по-прежнему джинсы и футболка, но фланелевая рубаха исчезла. Руки скованы наручниками. На белой футболке и на мускулистых руках видны грязные разводы, но никаких повреждений не заметно. Ни синяков, ни разбитого носа. Это радует. Джим в руках врагов со вчерашнего дня, так что могло быть намного хуже.

Впрочем, не знаю, чего я ожидала. Изуродованного лица? Нет, как видно, враги хотят, чтобы все хорошо его видели. Чтобы перед тем, как пули вонзятся ему в грудь, различили в его глазах страх и отчаяние.

Но сейчас, когда двое мужчин втаскивают Джима по деревянным ступеням на эшафот, в его лице нет страха. Его не ставят на колени. Он остается на ногах – высокий, с гордым разворотом плеч, с бесстрастным лицом. Взгляд из-под полуприкрытых век скользит по толпе – и находит меня. Лишь тогда на лице Джима отражаются какие-то чувства. Едва заметно. Плотнее сжимаются губы, чуть дергается щека.

В первый раз за эти сутки я чувствую его зов.

Меня охватывает паника. Что он делает?! Руки у него на виду, все поймут…

Но паника сменяется отчаянием, когда я вспоминаю: они уже все знают.

Впускаю Джима в свое сознание. Больше всего мне сейчас нужно услышать его голос.

– Уходи отсюда, Рен! Немедленно!

– Не уйду.

– Урод! – выкрикивает кто-то из толпы.

– Выродок чертов!

Они видят то же, что и я. Под ярким утренним солнцем это не так заметно, как в темноте. Когда дядя Джим использовал свои силы в Черном Лесу, вены у него сияли, словно звездные реки. Но и сейчас ясно видно, как под кожей у него вздымаются и текут струи жидкого серебра.

Офицеры немедленно наставляют оружие на толпу.

– Хватит! – громко приказывает кто-то из них. – Скоро он получит свое!

– Как мне их остановить? – спрашиваю я у Джима.

– Никак. Уходи! Тебе нельзя здесь оставаться!

– Где же мне еще быть?

В отчаянии озираюсь вокруг. Мне нужно оружие – но гражданские ходят безоружными. Вооружены только офицеры на эшафоте. Штурмовые винтовки ближнего боя. Сойдет. Один из них сейчас говорит по коммуникатору. Если его отвлечь, то…

– Даже не думай! – предостерегает Джим.

Я отвечаю гневным взглядом. Неужели он смирился с судьбой? В его лице читается то, чего не было еще минуту назад, – что-то пугающе близкое к безнадежности. Джим не дурак. Он понимает: я здесь одна, значит, подполье его выручать не станет. И не пытается сопротивляться – должно быть, считает, что это бесполезно.

Из тоннеля выезжает второй грузовик.

Прибыла расстрельная команда.

Никогда прежде я не видела казнь. Черт, я и в городе-то была два раза в жизни – по крайней мере, из тех, что помню. Оба раза по туристическому пропуску, вместе с Гриффом и Таной. Здесь мы не развлекались, а выполняли задания Сопротивления. Хотя «задание», быть может, громко сказано: передали несколько украденных коммуникаторов мальчишке лет тринадцати на вид, а он скрылся вместе с ними в темном переулке. Дядя Джим тогда вынес мне мозг нравоучениями – страшно за меня беспокоился. Сам он в Пойнте почти не появлялся, боялся, что его опознают. И чем же это кончилось? Пятнадцать лет прятался от чужих глаз, чтобы его узнали в собственном доме. Из-за меня.

Не знаю, как мне удается не разрыдаться. Он стоит передо мной, со скованными руками, на которых сияют серебристые вены, люди тычут в него пальцами и обзывают выродком… и все это по моей вине.

Расстрельная команда состоит из шести мужчин и двух женщин – все в темно-синих форменных комбинезонах. Чеканя шаг, они поднимаются на эшафот и выстраиваются в шеренгу с края. Меня охватывает гнев. У одного из них – крепкого, наголо бритого парня – глаза блестят радостным предвкушением. Ему это нравится! У прочих вид скучающий. Это злит меня еще сильнее. Этим ублюдкам предстоит человека убить – а они, видите ли, скучают!