Волны и джунгли - Вулф Джин Родман - Страница 2

Утес – скала с плоской вершиной на острове ЯЩЕРИЦЫ.

Фельксиопа – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, богиня познания, магии и плутовства.

ХАНЬ – многолюдное поселение к югу от ГАОНА.

ХАРИ МАУ – поселенец, приведший РАДЖАНА в ГАОН.

Хвост – южная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

тетушка Хмель – одна из сестер КРАПИВЫ.

Чанди – одна из конкубин.

«Чаща» – таверна в ПАХАРОКУ.

Чистик – виронский вор-домушник.

Чота – прозвище, данное ВЕЧЕРНЕ прочими конкубинами.

Чура – длинный прямой однолезвийный нож, предпочитаемый РАДЖАНОМ всем прочим.

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы грузились в посадочные шлюпки; известен также как кальд ШЕЛК.

Шкиехаан – летун, сопровождавший ШЕЛКА, БИВНЯ и прочих в Майнфрейм.

Шкура – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

патера Щука – предшественник патеры ШЕЛКА.

Эхидна – великая богиня, мать богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Юксин – путешественник, обобравший и бросивший ЖИЛУ.

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

Каждому поселению

Подобно вам, мы оставили друзей и родных и свет Длинного Солнца ради этого нового, общего с вами круговорота. С радостью встретим и примем братьев своих у себя дома, если выпадет случай.

Нам сделать это хотелось давно. Хочется ли и вам того же?

Человек нашего поселения, Он-Держать-Огонь, долгое время трудился там, где высоко поднимает голову над деревьями наша шлюпка. Теперь серый человек говорит с Он-Держать-Огонь и с нами, и вот его слово: она готова полететь опять.

Скоро она поднимется на столбе большого огня и полетит как орел.

Мы могли бы прижать ее к брюху, но среди охотников так не заведено, а постелей из шкур у нас много. Пришлите человека полететь с нами. Пришлите женщину, если таков ваш обычай.

Только по одному от каждого поселения в этом новом круговороте, будь то он или она.

С нами тот, кого вы пришлете, вернется в наш старый дом среди звезд.

Шлите скорее. Шлите не больше одного. Мы мешкать не станем.

Слово наше перескажите другим.

I. «Книга Бивня»

Чего он стоит, этот старый пенал, привезенный мной из Вирона? Да ровным счетом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролет, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нем хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Фантазии подобного рода уже у всех навязли в зубах.

Хранятся в нем сейчас два пера: третье я вынул. Пара лежала внутри, когда я отыскал этот пенал на пепелище нашей лавки. Третье, которым я все это пишу, не так давно обронил Орев, а я подобрал, сунул в пенал и забыл – и об Ореве, и о пере.

Еще в пенале лежит нож для очинки перьев и небольшая склянка чернил, полная почти на две трети: в нее я макаю перо. Видишь, насколько темней сделалась моя писанина?

Что мне действительно нужно, отчаянно нужно, так это факты, а фантазии… да катись они на Зеленый!

Зовут меня Бивнем.

Пенал мой точно таков же, какой имеется у любого ученика в моем родном городе, в Вироне, и, несомненно, во многих других: футляр из плотного картона, оклеенного черной кожей, латунная петля со стальной пружинкой и крохотная латунная защелка, удерживающая запертой крышку. Торгуя такими в лавке, мы запрашивали по шесть долек за штуку, но, если покупатель не ленился хоть малость поторговаться (а поторговаться покупатели вроде наших не ленятся никогда), отец уступал и за четыре.

И даже за три, если пришедший покупал что-то еще – скажем, десть писчей бумаги.

Кожа совсем обшарпана… Ладно, о фактах продолжу после, когда выдастся время: Раджье Мантри необходимо прочесть мне очередную нотацию.

Перечитывая написанное вчера, вижу, что начал писать безо всякого плана, совершенно не заглядывая вперед и, мало этого, не имея ни малейшего представления, чего хочу добиться и ради чего взялся за эту затею. Именно так у меня начинается любое дело в жизни. Наверное, мне требуется начинать, пока я не успел как следует поразмыслить над задачей. В конце концов, главное дело – начать, ну а далее главное дело – закончить… и труды я, как правило, завершаю куда хуже, чем начинал.

Сейчас весь мой труд еще там, в пенале. Бери чернила, плети из них нужные строки, и все дела.

Не подобрал бы я этого старого пенала там, где стояла когда-то отцовская лавка, – вполне возможно, до сих пор разыскивал бы Шелка…

Гонялся бы за фантомом, ускользнувшим от меня в трех круговоротах.

Может статься, Шелк уже здесь, на Синем. Я разослал письма в Хань и кое в какие другие поселения… словом, посмотрим. Посмотрим. Как же удобно, оказывается, иметь под рукой личных гонцов!

Ну а сам я ищу здесь, хотя, пожалуй, на весь Гаон, кроме меня, не найдется ни единого человека, не знающего, где его искать. Для поисков вовсе не обязательно необходимо движение. Возможно, рассудив иначе или приняв как данное, без раздумий, что, сидя на месте, ничего не найдешь, я и совершил первую, страшнейшую из совершенных ошибок.

Посему я, верный собственной клятве, продолжаю поиски. Расспрашиваю путешественников, пишу новые и новые письма, изымая из них одни факты и добавляя другие, сочетая лесть с угрозами в надежде, что то и другое побудит тот или иной городок прийти мне на помощь… и мой писец, вне всяких сомнений, думает, будто в эту минуту я составляю еще одно письмо подобного сорта, а как только закончу, ему, горемыке, придется с затейливыми пышными росчерками переносить мои излияния на тоненько выскобленную овечью кожу.

Чего нам здесь не хватает, так это бумажной мельницы – единственного дела, знакомого мне от и до.

Жаль, Орева со мной нет…

Но ладно. Теперь я знаю, чего задумал добиться, а значит, могу начинать. Начинать, но не с начала. Начинание с начала поглотит чересчур много времени и бумаги, не говоря уж о чернилах. Начать я собираюсь, когда соберусь, всего-то за день-другой до того момента, как поднялся на борт шлюпа и вышел в море.

Что ж, стало быть, завтра. Завтра, без спешки, поразмыслив, как наилучшим образом изложить изрядно запутанную историю долгих напрасных поисков патеры Шелка, моего идеала, авгура нашего мантейона в Квартале Солнечной улицы Священного Нашего Града, Вирона, во чреве Круговорота, во времена…

Во времена моей юности.

Помнится, в тот день дал трещину основной вал. Не успел я хотя бы высвободить его из ступиц, как на мельницу сломя голову ворвался один из близнецов – кажется, Шкура.

– Там лодка! Большущая лодка, к нам идет!

Я объяснил, что на лодке, видимо, прибыли желающие купить пару-тройку кип бумаги и с покупателями мать разберется не хуже меня.

– И Жила тоже здесь!

Больше затем, чтоб спровадить Шкуру с глаз долой, я велел ему сообщить обо всем матери, а как только он умчался, вынул из тайника иглострел и сунул его за брючный пояс, под подол замасленной рубахи.

Действительно, Жила расхаживал по берегу, вдоль кромки воды, с хрустом топча башмаками пурпурные, розовые, белоснежные раковины изумительной красоты. Увидев меня, он насупился, и потому я велел ему принести из шлюпа подзорную трубу – ту, что получше. Хватило б ему духу, ослушался бы наверняка… С полминуты мерились мы взглядами, а после он отвернулся и двинулся прочь. Я думал, уйдет вовсе – прыгнет в коракл, переправится на Большую землю, да там и останется на недельку, а может, на месяц, и этого мне, сказать правду, хотелось куда сильнее, чем получить подзорную трубу.