Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 16

Глава 6. Судьбоносное пари между Эбенезером и Беном Оливером и его нетривиальный итог

Сутенёром в Эбенезеровом кругу был некий жилистый, рыжий, веснушчатый выходец из Дублина по имени Джон Макэвой двадцати одного года и без школьного образования, столь же энергичный и оборотливый, сколь не имевший престижа и денег, который дни проводил в постели, вечерами сводничал для привилегированных товарищей, а большую часть ночей сочинял мелодии для лютни да флейты, и который из мира вещей, ценимых людьми, признавал всего три: свою любовницу Джоан Тост (бывшую не только шлюхой, но его возлюбленной, а также сожительницей), свою музыку и свою свободу. Джоан – не грошовая попрыгунья, а курочка на две гинеи, вполне достойная золота за постель, что было известно среди них каждому, кроме Эбенезера; она любила своего Джона за то, что тот был ей сутенёром, а он её – тоже искренне, за то, что она была его шлюхой, ибо нет мужчины, который был бы просто сутенёром, как нет и женщины, которая была бы просто потаскухой. Вообще, они казались преданной и ревнивой парой.

Воплощённая живость, воображение и смелый взгляд карих глаз, тонкая кость, полная грудь с упругой кожей (хоть, честно говоря, с крупноватыми порами, свалявшимися волосами и зубами не ахти), эта Джоан Тост поступала на ночь в распоряжение любому, кто мог заплатить две гинеи, чтобы унижать её, как угодно; она возмещала золото сторицей и даже сверх того, ибо получала удовольствие от собственного занятия, словно, напротив, будучи покупателем, который общается с продавцом; однако наступало утро, и Джоан становилась холодна, как рыба, возвращалась к своему Джонни Макэвою, и если бы ночной любовник удосужился хоть подмигнуть ей при свете дня, то для него ни за какие деньги Джоан Тост более не существовало.

Конечно, сколько-то лет Эбенезер лицезрел её по мере того, как она и его друзья погружались в распутство, а из разговоров в кофейне, из вторых рук до него доходило о ней множество сведений насчёт вещей, которые его личная неорганизованность мешала познать из первых. Когда в моменты, подобающие мужчине, он вообще задумывался о Джоан, она представлялась ему лишь курвой, которую, случись проявить достаточную целеустремлённость, было бы приятно нанять, дабы она наконец-то посвятила его в таинства. Ибо вышло так, что в возрасте почти тридцатилетнем Эбенезер оставался девственником, а причина того разъяснена в предыдущих главах – то, что он вовсе не был личностью. Ему ничего не стоило вообразить любого мужчину, берущего женщину – как отважного, так и робкого; как чистого зелёного юнца, так и седого блудника – и мысленно проговорить все подобающие каждому случаю речи, произносимые в любых обстоятельствах. Но поскольку кем-то одним из оных он чувствовал себя не больше, чем другим, а восхищался всеми, постольку в подходящей ситуации не мог выбрать, предпочесть какую-то роль остальным, которые знал, в итоге он неизменно либо упускал шанс, либо, что бывало чаще, неуклюже ретировался в смущении, пусть и не всегда позорно. А стало быть, женщины, как правило, не задерживали на нём взгляд повторно, и не потому, что Эбенезер был дурён собой – ему было хорошо известно, что некоторые из величайших соблазнителей имеют наружность козлов и манеры ящериц – а потому, что после того, как женщина оценивала его невыгодную внешность, ей было больше не на что обратить внимание.

Он и впрямь мог сойти в могилу невинным, так как есть настоятельные потребности, которые будут удовлетворены если не одним, то волей-неволей другим способом, и та же самая костлявая рука, что писала ему куплеты, не нуждалась в ухаживаниях для кратковременного превращения в подругу – но той мартовской ночью 1694-го он был замечен Джоан Тост следующим образом: кавалеры, по своему обыкновению, сидели кружком в таверне «Локетс», пили вино, балаболили и похвалялись победами как над музой, так и над шлюхами помельче. Присутствовали Дик Мерриуэзер, Том Трент и Бен Оливер, уже изрядно накачавшиеся, Джонни Макэвой с Джоан Тост в поисках клиента и Эбенезер – безучастный.

– Хей-хо! – вздохнул Дик, когда в разговоре возникла пауза. – В мире жилось бы неплохо, последуй богатство за умом, ибо злато – лучшая наживка для милых заек, а мы, поэты, стали бы грозными звероловами!

– Не нужно злата, – ответил Бен, – важно сразу понять, чего женщинам хочется. Что делает тебя хорошим любовником, если не страсть и вычуры? А для кого страсть и вычуры – расходная монета, как не для нас, поэтов? Из чего ясно, что среди всех мужчин поэт – самый желанный любовник: если его возлюбленная красива, то именно его глаз наиболее усладится красотой; если нет – его воображение наилучшим образом скроет недочёты. Если она разочарует его, и он в скором времени от неё избавится, то она хоть на время получит лучшее, на что может рассчитывать женщина; если понравится, он, может быть, навеки запечатлеет её красоту в стихах, где оную не тронут ни возраст, ни дурная болезнь. А поскольку поэты как класс предпочтительны в этом смысле перед другими парнями, то лучший поэт оказывается и лучшим любовником; будь женщины разумны в своих интересах, они бы жизнь положили на его поиски, а найдя, сразу бы с трепетом возлагали свои дары ему на колени – нет, на самый письменной стол – и умоляли одарить их добрым взглядом!

– Возлагай, раз так! – обратился Дик к Джоан Тост. – Бен правильно говорит, и это ты нынче ночью должна заплатить две гинеи мне! Пресвятая Мария, не будь я беден, как церковная мышь, и не будь сочтены мои дни, ты не купила бы бессмертие так задёшево! Советую тебе уцепиться за сделку, пока не поздно, потому что поэты в этом мире не задерживаются.

На что Джоан бесстрастно возразила:

– Тьфу! Когда бы кто-то из вас умел рифмовать так же легко, как болтать, или совокупляться не хуже, чем павлиниться, то клянусь, ваши стихи были бы в Лондоне у каждого на устах, а ваши задницы – в каждой постели! Но болтовня не окупается, и я не собираюсь тешить ни ухо, ни зад ни с кем из вас, окромя моего славного Джона, который не пыжится и не заливает, но приберегает слова для песен, а силы – для постели.

– Ха! – зааплодировал Бен. – Хорошо сказано!

– Только не ко времени, – добавил Джон Макэвой, чуть нахмурившись на неё. – Давай-ка, любимая, не ставить этаких мнений между тобой и двумя гинеями нынешней ночью, иначе у славного Джона не будет завтра ни сил, ни песен, а только урчание в брюхе.

– Святые мощи! – равнодушно заметил Том Трент. – Если леди Джоан рассуждает правильно, то среди нас есть тот, кто куда больше достоин её милости, нежели ты, Макэвой, ибо коли одно твоё слово стоит двух наших, то одно евонное – десяти твоих: я говорю о тебе, Эбенезер, который за неимением вокабул есть первейший и поэт, и ёбарь и в этой, и в любой другой таверне – Джон Мильтон и Дон Хуан Тенорио[51] в одной шкуре!

– Воистину, это возможно, – провозгласила Джоан, которая, случайно усаженная рядом с Эбенезером, потрепала его по руке.

– Во всяком случае, – улыбнулся Макэвой, – у меня нет доказательств, что он не поэт, поскольку я не слышал ни строчки из его сочинений.

– Как и у меня, что он не кто-то иной, – энергично подхватила Джоан, – а это похвальнее в обоих отношениях, чем я могу похвалить остальных. – Затем она чуть покраснела и добавила, – Должна признаться, что слышала, как говорят: «Выходи замуж за толстого, но люби тощего», потому как дружок упитанный чаще бывает весёлым и терпеливым мужем, зато костлявый – длинный везде и прыткий в постели. Правда, у меня нет доказательств.

– Проклятье, ну так ты его получишь! – вскричал Бен Оливер. – Размер – это не только длина. Когда под рукой у субъекта оказывается инструмент любви, то умоляю, не забывай о диаметре, ибо именно диаметр придаёт инструменту вес – в руке или в субъекте, если на то пошло! Нет, малышка, я уж останусь с моим жиром, как он остался при мне. Пухлый петушок – диавол курятника, а потому говорят: он топчет их полномочно!