Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 25

– Именно об этом я и хочу поговорить, – ответил Эбенезер, ничуть не смущённый колкостями. – Знайте, сэр, что служение музе не работа для кого угодно, но призвание для некоторых, а потому я не бездумно присовокупил к имени титул «Поэт»: это не то, чем я занят; это то, что я есть.

– Как подписываются «Джентльменом»? – уточнил Чарльз.

– Совершенно верно.

– Значит, вы обратились ко мне не за местом? Вы не ищете работы?

– Места я не ищу, – подтвердил Эбенезер. – Ибо как любовник не жаждет от возлюбленной ничего, кроме её благосклонности, что само по себе для него достаточная награда, так и поэт жаждет от своей музы не больше, чем счастливого вдохновения; и как плодом трудов любовника становится новобрачная, а знаком их – обагрённая простыня, так призом для поэта является складное стихотворение, а знаком – отпечатанная страница. Бесспорно, если возлюбленная принесёт некое приданое, то это не возбраняется, и так же следует относиться к пенсу, который получит за публикацию поэт. Однако всё это простые случайности – приятные, но не взыскуемые.

– Что ж, – молвил Чарльз, беря с каминной полки две трубки, – полагаю, мы можем считать установленным, что вы здесь не ради места. Давайте выкурим по трубке, и попрошу изложить ваше дело.

Мужчины набили их и закурили, после чего Эбенезер вернулся к своей теме.

– Место меня не заботит, – повторил он, – но что касается работы, то это совсем другой вопрос и самая суть, таков предмет моего визита. Какой у поэта промысел и к какому труду его приспособить? Ради ответа позвольте спросить вас, сэр, простите: знал бы мир что-нибудь об Агамемноне, или неистовом Ахиллесе, или умелом Одиссее, или рогоносце Менелае, или обо всём том цирке, устроенном кичливыми греками и троянцами, если бы великий Гомер не сложил свои стихи? Сколько, по-вашему, сражений более важных сгинуло в пыли истории за неимением поэта, который воспел бы их в веках? Очень многие Елены единожды расцветают весной и нисходят к червям, забытые, но дайте Гомеру живописать её, и кровь закипит от её красоты на двадцать столетий! В чём величие государя, спрошу я вас? В победах на поле боя или на мягком ложе любви? Да хватит поколения, чтобы навсегда забыть о том и другом! Нет, я считаю, что величие не в деяниях, а в рассказах об оных. И кто же о них расскажет? Не историк, ибо он дьявольски дотошен и подмечает, сколько пехотинцев было у Эпаминонда, когда он разбил спартанцев при Левктрах, или какое было крестильное имя у цирюльника Шарлеманя, но его не читает никто, кроме коллег-хроникёров и студентов – одни из зависти, другие по необходимости. Однако поместите деяния и деятеля в руки поэта, и что получится? Гляньте-ка: крючковатый нос выпрямляется, тощая голень обрастает мясом, французская болезнь превращается в пролежень, тёмные дела замутняются, яркие становятся ярче, и целое складывается в гармоничную поэзию, ошеломительную метафору и волнующий стихотворный размер, так что западает в голову подобно «Зелёным рукавам»[67], а сердце трогает, как Писание!

– Ясно, как день, что поэт – полезный член государевой свиты, – сказал Чарльз с улыбкой.

– А то, что верно для государя, верно и для государства, – продолжил Эбенезер, воодушевлённый собственным красноречием. – Чем были бы греки без Гомера, а Рим без Вергилия? Кто воспел бы их славу? Герои умирают, статуи крошатся, империи рушатся, но «Илиада» хохочет над временем, а стих Вергилия по-прежнему поёт ту же истину, что в день, когда был отчеканен. Кто сообщает добродетели привлекательность, а пороку – неприглядность, единолично являя и наставление, и пример? Кто ещё нагибает природу, дабы она соответствовала его фантазии, и ради цели своей изображает людей лучше или хуже? Что поёт, как лирика, восхваляет, как панегирик, скорбит, как элегия, ранит, как гудибрастик[68]?

– Ничто из известного мне, – сказал Чарльз, – и вы вполне убедили меня, что поэт – полезнейший друг и страшный враг для человека. Прошу же, дорогой мой, воздержитесь от продолжения преамбулы и просто изложите ваше дело.

– Отлично, – ответил Эбенезер, утвердив трость меж колен и крепко сжав её рукоять. – Сказали бы вы, сэр, что Мэриленд может похвастаться избытком поэтов?

– Избытком поэтов? – повторил Чарльз и задумчиво пососал трубку. – Ну что же, коли вы спрашиваете, то полагаю, что нет. Нет, поистине я должен признать, entre nous[69], что в Мэриленде не наблюдается избытка поэтов. Ни в малейшей мере. Помилуйте, можно исходить Сент-Мэри-сити майским днём вдоль и поперёк и не встретить ни одного поэта, настолько они редки.

– Как я и предполагал, – заключил Эбенезер. – Зайдёте ли вы так далеко, чтобы допустить даже то, что мне, возможно, когда я обоснуюсь в Мэриленде, будет трудно сыскать четырёх или пятерых таких же плантаторов, с которыми удастся посоперничать в песенных стихах или обменяться поэтическими сочинениями?

– Такое допущение не кажется невозможным, – признал Чарльз.

– Так я и думал. А теперь, сэр, если позволите: окажется ли чрезмерной самонадеянностью и тщеславием с моей стороны предположить, что я стану абсолютно первым, ведущим, беспримерным и подлинно оригинальным поэтом, нога которого ступит на почву Terra Mariae[70]? Наипервейшим, кто окажет внимание Мэрилендской Музе?

– Не собираюсь отрицать, – ответил Чарльз, – что если там существует такая девица, как эта Мэрилендская Муза, то вы вполне сможете претендовать на её девственность.

– Именно! – радостно вскричал Эбенезер. – Только подумайте! Провинция, целый народ – и ничто не воспето! Какие деяния забыты! Какие галантные мужчины и женщины канули в небытие! Святые угодники, мне дурно от этого! Валились деревья, поднимались города, само государство укоренилось в диком краю! Основатели, борцы, триумфаторы! Да это работёнка для Вергилия! Подумайте, милорд, только подумайте: благородный дом Калвертов, баронов Балтиморских – строителей государств, провозвестников света, оплодотворителей глуши! Блистательный дом, и его история всё ещё не прославлена на радость всему миру! Пресвятая Мария, это девственная территория!

– О Мэриленде можно сказать немало хорошего, – согласился Чарльз. – Но откровенно говоря, боюсь, что девственницы там такая же редкость, как поэты.

– Не насмехайтесь, прошу! – взмолился Эбенезер. – Мир ещё не знал такой эпической поэмы! «Мэрилендиада», ей-ей!

– Это как же? – При всей своей иронии Чарльз впал в некоторую задумчивость по ходу взрывных откровений Эбенезера.

– «Мэрилендиада», – повторил тот и продекламировал как бы с заглавной страницы, – «…Эпопея о неэпической эпопее: история благородного дома Чарльза Калверта, Лорда Балтимора и Лорда-Собственника Провинции Мэриленд, относящаяся к героическому основанию сей провинции! Отвага и стойкость поселенцев в борьбе с варварской природой и ужасными туземцами, чтобы вырвать территорию из дикости и превратить её в рай земной! Величие и просвещённость её собственников, которые, как королевские садовники, заронили нежные семена цивилизации в грубую почву и возделывали её так, чтобы плодом явился Мэриленд неописуемой красоты; в густой листве, плодородный, процветающий и культурный; населённый храбрыми мужчинами и добродетельными женщинами – здоровыми, прекрасными и утончёнными; короче говоря, Мэриленд блистательный в прошлом, величественный в настоящем и славный в будущем, ярчайший бриллиант в чистой короне Англии, принятый во владение и управляемый к обоюдной пользе семейством, которому нет равных в известной истории подлунного мира – вся изложенная в героических песенных стихах, отпечатанная на холсте, забранная в кожу, тиснёная золотом…» – тут Эбенезер поклонился, взмахнув касторовой шляпой, – «…и посвящённая Вашему Лордству!»

– И подписанная? – спросил Чарльз.