Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 31

– Мой дорогой Поэт… – Он тонко улыбнулся. – Вильгельм воюет с королём Людовиком: во-первых, кто знает – война может захватить Америку, и ему отчаянно хочется взять под контроль все колонии, чтобы этого не допустить. Во-вторых, война – дело дорогое, а мои доходы помогают платить его солдатам. В-третьих, он держит корону благодаря антипапистской революции, а я папист. В-четвертых, правительство Мэриленда умоляло его спасти Провинцию от гнёта католиков и индейцев…

– Довольно! – выкрикнул Эбенезер. – Меня страшит, что он принял бразды! Но по какому законному праву…

– О, это было на диво законно, – сказал Чарльз. – Вильгельм предписал Генеральному атторнею оспорить мою хартию посредством scire facias[88], но осознав позднее, сколько времени займёт подобное разбирательство, а также острую потребность казны в пополнении, да ещё возможность для суда решить дело в мою пользу, он попросил Верховного судью Холта подыскать ему способ отобрать мой Мэриленд с меньшей затратой сил. Холт размышляет, пока не вспоминает, что jus est id quod principi placet[89] и заявляет со всей серьёзностью, что было бы лучше, конечно, отобрать хартию после надлежащего дознания, однако коль скоро дознания не было, а король лично объявил дело срочным, то он думает, что правитель может забрать бразды правления немедленно, а расследование провести потом.

– Как? – поразился Эбенезер. – Это всё равно что повесить человека сегодня, а расследовать его преступление завтра!

Чарльз кивнул.

– В августе 1661-го милорд сэр Лайонел Копли стал первым королевским губернатором Мэриленда, колонии короны, – заключил он. – Мой титул понизился с пфальцграфа, имевшего власть над жизнью и смертью подданных, до простого лендлорда с правом взимать особый налог на землю, портовый сбор в четырнадцать пенсов за тонну с иностранных судов и табачный налог в один шиллинг за хогсхед[90]. Комиссионеры Малой Государственной Печати, к их чести, оспорили вердикт Холта, и в действительности, когда quo warranto дали ход, все обвинения против меня рассыпались за отсутствием доказательств, и никакого решения найдено не было. Но Вильгельм, разумеется, потому и напрыгнул не глядя, что предвидел в точности это: уж будьте покойны, он вцепился в Мэриленд и держит его до сих пор, как любовник – возлюбленную, ибо владение – девять пунктов закона[91] так или иначе, а с королём – парламент, конституция и зал суда заодно! Правду говорят: «Милость королевская не наследуется» и «Король обещает всё и соблюдает, что хочет».

– И «тот, кто ест королевского гуся, подавится перьями»[92], – добавил Эбенезер.

– Что? – злобно вскинулся Чарльз. – Никак, молодой человек, вы надо мной насмехаетесь? По-вашему, Мэриленд был хоть когда-то гусем короля Вильгельма?

– Нет-нет! – возразил Эбенезер. – Вы неправильно поняли пословицу! Она всего лишь означает, что «большое приданое – постель, полная репьев», разве не знаете? «Великий человек и большая река – плохие соседи», или «королевская щедрость – палка о двух концах».

– Достаточно, я уловил суть. Итак, приятель, вот вам ваш Мэриленд. Полагаете, он годится для «Мэрилендиады»?

– Верой клянусь, он больше подходит для иеремиады[93]! – ответил Эбенезер. – Я не встречал ни в жизни, ни в литературе этакой тьмы заговоров, интриг, убийств и махинаций, как в вашей истории!

– И может так статься, что это вдохновит ваше перо? – улыбнулся Чарльз.

– Ах, Боже, каким же хамом и олухом, должно быть, меня считает ваше лордство! Ворваться к вам с грандиозными мыслями о двустишиях и дифирамбах! Клянусь, что сожалею об этом и сейчас же откланяюсь.

– Стойте, стойте, – молвил Чарльз. – Призна́юсь, что эта ваша «Мэрилендиада» не лишена для меня интереса.

– Нет, – сказал Эбенезер, – вам следует выбранить меня в наказание.

– Я старик, – заявил Чарльз, – и у меня осталось мало времени на земле…

– Боже упаси!

– Нет, это чистая правда, – заверил Чарльз. – Лучшие годы жизни и даже сверх того я положил на алтарь процветающего, ухоженного Мэриленда, который был доверен мне моим дорогим батюшкой, а ему – его отцом, дабы я возделывал и улучшал имение, которое сам мечтал передать собственному сыну многократно преумноженным благодаря моему правлению.

– Пресвятая Мария, у меня слёзы!

– И нынче на склоне лет я обнаруживаю, что этому не бывать, – продолжил Чарльз. – Мало того, я слишком стар и слаб, чтобы ещё раз пересечь океан, а потому обречён умереть здесь, в Англии, так и не бросив последнего взгляда на землю, которая дорога моему сердцу не меньше, чем телу – жена, похищение и бесчестье которой жалит меня, как Менелая – исчезновение Елены.

– Я больше не в силах слушать! – всхлипнул Эбенезер и осторожно высморкался в платок.

– Власти у меня нет, – подытожил Чарльз, – и я не могу, как прежде, раздавать звания и титулы. Но объявляю вам следующее, мистер Кук: поспешайте в Мэриленд, выбросьте из головы его историю и прикуйте взор к непревзойдённым достоинствам. Изучите их, запечатлейте хорошенько! Затем, если сможете, преобразуйте увиденное в стихи, обратите в музыку для мировых ушей! Сложите мне такие вирши, Эбен Кук! Сотворите мне Мэриленд, которого у меня не отнимут ни время, ни интрига; тот, который я смогу передать сыну, и сыну моего сына, и всем векам мира! Спойте мне эту песню, сэр, и я клянусь, что в глазах и сердце Чарльза Калверта, а также каждого христианина, почитающего Справедливость и Красоту, вы будете истинным Поэтом и Лауреатом Провинции! А если когда-нибудь – о чём я вопреки всяческим надеждам и чаяниям еженощно возношу молитвы Деве Марии и всем святым – случится так, что положение дел изменится, и моя милая Провинция вновь вернётся к её владельцу, то, клянусь Небесами, я удостою вас титула, каковой будет начертан на овчине, украшен атласом, подписан мною лично и проштампован на изумление миру Большой Государственной Печатью Мэриленда!

Сердце Эбенезера было слишком полно, чтобы он вымолвил хоть слово.

– До этого же, – продолжил Чарльз, – я, если вам будет угодно, хотя бы уполномочу вас написать поэму. Нет, ещё лучше: составлю черновик документа, который удостоит вас звания Лауреата, и если Бог когда-нибудь пожалует мне назад мой Мэриленд, сей документ возымеет обратную силу вплоть до нынешнего дня.

– Святые угодники! Это невероятно!

Чарльз приказал слуге принести бумагу, перо, чернила и в духе лица, привыкшего к языку власти, быстро начертал следующее:

– Готово! – воскликнул он, вручая законченный черновик Эбенезеру. – Дело сделано, и я желаю вам счастливого плавания.