Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 39

Эбенезер покачал головой.

– Человек продаст сердце, чтобы спасти шею. Верой клянусь, ужасная картина!

– Но это означает, – продолжил Сэйер, – что выбор ясен: держите язык за зубами при всех, если только совесть или нечто иное не подаст голос, и принимайте последствия – осмотрительность улетучивается, и та же история с компромиссом.

– Это Голос Разума так говорит? – спросил Эбенезер.

– Нет, это Голос Действия. Компромисс хорош, когда ни одна крайность не даёт вам желаемого, но есть вещи, которых люди не должны желать. Какое утешение в сохранной шкуре, если смертельно ранена душа? Именно я написал Балтимору его первый полный отчёт о бунте Куда и, не желая жить под властью его лже-Ассоциаторов, покинул свой дом, земли и прибыл в Англию.

– Почему же вы возвращаетесь? Разве вас не закуют в кандалы?

– Такое не исключено, – сказал Сэйер. – Хотя вряд ли. Копли умер в сентябре, а Балтимор лично участвовал в назначении Фрэнсиса Николсона ему на замену. Знаете Николсона?

Эбенезер признался, что нет.

– Что ж, у него имеются недостатки – в основном, буйный нрав и тяга к власти – но он держался правильных взглядов, и ему мало пользы от субъектов вроде Куда. До этого назначения Николсон водился в Новой Англии с Эдмундом Андросом, а выкурило его восстание Лейслера в Нью-Йорке – точная копия мятежа Куда в Мэриленде. Нет, я не жду неприятностей от него.

– Тем не менее решение смелое, – дерзнул заметить Эбенезер.

Сэйер пожал плечами.

– Жизнь коротка, и времени хватает только на смелые решения.

Поэт вздрогнул и остро взглянул на спутника.

– Что такое?

– Ничего, – сказал Эбенезер. – Просто в точности так говаривал мой большой друг. Я все эти шесть или семь лет не видел его.

– Возможно, он сам принял какое-то смелое решение, – предположил Сэйер. – Впрочем, это легче посоветовать, чем сделать. Вы последовали его совету?

Эбенезер кивнул.

– Отсюда и моё странствие, и лауреатство, – ответил он и, поскольку путь предстоял долгий, поведал спутнику о провале в Кембридже, непродолжительном союзе с Берлингеймом в Лондоне и длительном – с Питером Паггеном, о пари в таверне и аудиенции у лорда Балтимора. Движение кареты развязало ему язык, ибо Эбенезер значительно углубился в детали. Когда он поделился под конец решением проблемы с выбором тетради и показал бухгалтерскую книгу Брэгга, Сэйер так расхохотался, что вынужден был взяться за бока.

– А! Ха! – вопил он. – Вот она, ваша золотая середина! О, проклятье! Клянусь, ваш наставник гордится вами!

– То был мой первый шаг в качестве Лауреата, – улыбнулся Эбенезер. – Я усмотрел в этом своего рода кризис.

– Святая Дева, и преотлично справились! Итак, вы здесь: девственник и поэт! По-вашему, эта парочка уживётся под одной крышей и не станет денно и нощно препираться?

– Напротив, они пребывают не только в гармонии, но и во взаимном вдохновлении.

– Но о чём же петь девственнику? Что у вас там, в гроссбухе?

– Ничего, кроме моего имени, – признал Эбенезер. – Я хотел наклеить грамоту, которую набросал Балтимор, но её упаковали в сундук. Правда, в памяти есть два стихотворения, я их запишу, как только смогу. Об одном я уже рассказал – том, что написал в ночь пари: оно на тему моей невинности.

По просьбе спутника Эбенезер прочёл стихотворение.

– Очень хорошо, – сказал Сэйер, когда поэт кончил. – Сдаётся мне, оно вполне толково доносит ваши взгляды, хотя я и не критик. Но для меня остаётся загадкой, о чём вы будете петь помимо невинности. Прошу, прочтите второе.

– Нет, это всего-навсего глупый катрен, который я сочинил в детстве – самый первый, какой зарифмовал. И помню-то всего три строчки.

– Жаль. Первая песнь Лауреата: держу пари, настанет день, когда вы прославитесь на весь мир, и она будет стоить немалых денег. Может быть, угостите тем, что помните?

Эбенезер замялся.

– Вы часом не дразните меня?

– Нет! – заверил его Сэйер. – Ведь согласитесь, что простое естественное любопытство понуждает взглянуть, как летал птенцом нынешний могучий орёл? Разве не восхищаемся мы древними историями Плутарха о юном Алкивиаде, который простёрся перед возницей, или Демосфене, обрившем полголовы, или Цезаре, насмехавшемся над киликийскими пиратами? И неужели вы сами не умилитесь, услышав детскую строку Шекспира или могучего Гомера?

– Умилюсь, право слово, – согласился Эбенезер. – Но вы же не станете по ребёнку судить о мужчине? Мне кажется, что важно лишь нынешнее стихотворение, а не его истоки. Произведение должно выстоять или пасть в силу собственного достоинства, вне зависимости от создателя и возраста.

– Несомненно, несомненно, – проговорил Сэйер, равнодушно отмахиваясь, – хотя для меня это словечко «достоинство» – полная загадка. Я говорил об интересе, и ваш «Гимн невинности», хорош он или плох сам по себе, безусловно представляет интерес больший для того, кому известна история его автора, нежели для того, кто ни бельмеса не смыслит в обстоятельствах, давших ему рождение.

– Ваш довод имеет свои достоинства, – признал Эбенезер, немало впечатлённый столь изящным рассуждением в устах табачного плантатора.

– Эти ваши достоинства не стоят пердка! – рассмеялся Сэйер. – Мой довод заключает в себе интерес, может статься, для тех, кто знает спорщика и историю подобных дебатов со времён Платона.

– Тем не менее «Гимн» безусловно имеет некоторую степень достоинства, которая не прибывает и не убывает, кто бы его ни читал – кембриджский ли дон, глупый ли лакей или, на худой конец, никто.

– Может быть, – пожал плечами Сэйер. – Это сильно напоминает школьный вопрос, со стуком ли падает дерево на пустынном острове, если некому услышать звук. У меня нет мнения на сей счёт, хотя противоречие не лишено интереса: оно дре́внее и с многими серьёзными глубинными смыслами.

– Сей интерес – основа вашего словаря, тогда как достоинство, похоже – основа моего, – заметил Эбенезер.

– По крайней мере, это допускает беседу, – улыбнулся Сэйер. – Не скажете, кто получит от вашего «Гимна» больше удовольствия: лакей, который не отличит Приама от доброго короля Венцеслава, или же дон, знающий древних по прозвищам? Индеец-дикарь, который никогда не слышал о целомудрии, или христианин, увязывающий чистоту с нетронутыми плевами?

– Святая Мария! – воскликнул Эбенезер. – Друг мой, ваши аргументы весомы, но признаюсь, меня отталкивает муза, поющая лишь для профессоров! Не о них я думал, когда писал эту вещь.

– Нет, вы меня неправильно поняли, – сказал Сэйер. – Дело не в простой учёбе, хотя толика образования никому не вредит. Я имею в виду людской опыт: знание мира как описанного в книгах, так и познанного из сурового текста жизни. Ваше стихотворение – родник, господин Лауреат. Боже правый, если на то пошло, то не родник ли всё нами встреченное? Чем больше чаша, с которой мы приходим к нему, тем больше зачерпываем, и чем из больших родников пьём, тем больше становится наша чаша. Если я противлюсь вашему мнению, то потому, что подобное мышление грабит банк человеческого опыта, где у меня солидный депозит. Я не стану пить с тем, кто вынудит меня отшвырнуть чашу. Короче говоря, сэр, хоть я не критик, не поэт и даже не заурядный Artium Baccalaureus[103], а лишь простой табачный плантатор, прочитавший в своё время пару книг и немного повидавший свет, я глубоко убеждён, что ваше стихотворение для меня значит больше, чем для вас.

– Как! И при этом вы не девственник и не поэт?

Сэйер кивнул.

– Что касается первого, то я им некогда был и ныне взираю на это дело с выгодной позиции опыта, чего не делаете вы. Что до второго, то речь идёт лишь об иной точке зрения, которую вы приобретаете как автор. Да и я не самый тупой читатель: вполне ценю, например, игру слов в вашем первом четверостишии.

– Игру слов? Какую игру слов?

– Ну, как же: «благонравная Пенелопа» – вот вам раз, – сказал Сэйер. – Отличный же каламбур для жены, которую двадцать лет осаждали женихи? Толковый выбор!