Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 43

– Позволь-позволь! – вмешался Эбенезер. – Будь ласков доверить мне оценку твоих затруднений без их перечисления, оставь их для предисловия, и быстро скажи, удалось ли их преодолеть. Ты нашёл этого Хилла? И имелось ли ему что сообщить?

– Ты должен вникнуть в обстоятельства, – возразил Берлингейм, – иначе уподобишься беотийцу[110], который читает «Илиаду» не дальше инвокации, где просто пересказано окончание. Вышло так, что никто из моих информаторов не вспомнил наверняка об этом Ричарде Хилле, но двое, которые всё ещё бродяжничали по причалам, заявили, что он присутствовал в табачной флотилии. Однако, сказали они, хотя порой Хилл и заглядывал в Бристоль, он не был ни бристольцем, ни даже англичанином, а являлся мэрилендцем или виргинцем; не служил он и помощником, будучи капитаном собственного судна.

Я расценил эти новости скорее как добрые, нежели скверные, и, удовольствовавшись тем, что больше ни капитана Хилла, ни новых сведений о нём в Бристоле не сыскать, поспешил назад в Лондон.

– Не на плантации? – спросил Эбенезер, прикидываясь разочарованным. – На тебя не похоже, Генри!

– Нет, я был вполне готов отплыть в Америку, – ответил Берлингейм, – но разумнее справиться на каретном дворе, чем опрометью мчаться по дороге. Лондон – душа торговли дурманом; у меня заняло всего полдня разузнать, что капитан Хилл – действительно мэрилендец из графства Энн-Эрандел и хозяин корабля «Надежда», каковой в этот самый момент разгружается на Темзе вместе с другими судами флотилии. Я исправно побежал на пристань и с некоторым трудом (так как денег у меня не было) добился беседы с капитаном Хиллом. Мне не пришлось даже задавать мой судьбоносный вопрос, так как он, едва услышав моё имя, осведомился, не мальчонка ли я Эйвери Салмона, соскочивший с корабля в Ливерпуле. Когда мы вдоволь насетовались на мою молодую глупость и напелись похвал моему отчиму (который, правда, скончался от опухоли, а не от горя), я изложил цель визита и попросил поделиться любыми сведениями в связи с делом.

«Помилуй, Генри, – заявил он, – я не был помощником Эйвери в те времена. Знаю то, что знаю, и не сверх того».

«И что же это, молю?»

«Ничего такого, о чём ещё не ведаешь ты, – сказал он. – Тебя, как краба, выловили из вод Чесапикского Залива».

– Постой! – воскликнул Эбенезер. – Генри, ты ни разу об этом не говорил!

– Для меня это явилось такой же новостью, как для тебя, – сказал Берлингейм. – Твоё удивление я выразил в десятикратной степени и засыпал капитана Хилла вопросами. Когда спустя некоторое время я убедил его в полном незнании дела, он объяснил, что всё произошло в начале 1654-го или 1655-го, если ему не изменяет память, во время перехода по Чесапикскому Заливу от Пискатауэя к острову Кент, где судну капитана Салмона встретилось пустое, гонимое ветром каноэ. Матросы предположили, что его унесло у какого-то дикаря-индейца, и были готовы забыть о нём, но с приближением различили странные вопли, доносившиеся оттуда. Доложили капитану Салмону, который приказал лечь в дрейф и выслать шлюпку.

– Боже мой, Генри! – произнёс, обмирая, Эбенезер. – Это был ты?

– Да, малец двух-трёх месяцев от роду, совершенно голый и готовый замёрзнуть насмерть. Руки и ноги были связаны ремнём из сыромятной кожи, а на мне самом, как матросская татуировка, мелкими красными буквами было написано: «Генри Берлингейм III». Меня подняли на борт…

– Постой, умоляю! Я должен переварить эти чудеса, которыми ты сыплешь с лёгкостью, словно гусиным помётом! Голый и татуированный, чёрт побери! И до сих пор видно?

– Нет, надпись давно выцвела.

– Но как ты там очутился? Явно какое-то злодейство!

– Никто не знает, – ответил Берлингейм. – Каноэ и путы указывали на варварство, но грамотных дикарей в тех краях, насколько мне известно, нет, а кожа и скальп были в целости и сохранности.

– Силы небесные! – вскричал Эбенезер. – Какое существо способно причинить такое зло несмышлёному младенцу – приговорить не просто к смерти, а к смерти долгой и мучительной?

– Это загадка до сих пор. Так или иначе, капитан Салмон упёк меня в собственную каюту, где я, укутанный одеялами, болтался десять дней между жизнью и небытием; кормил же он меня свежим козьим молоком. В итоге лихорадка отступила, и я выздоровел; капитан Салмон проникся ко мне чувствами и ещё до возвращения судна в Бристоль решил, что я стану ему сыном. Добавить к этому капитану Хиллу было нечего, но я, хотя знал теперь стократ больше, чем когда-либо, оставался так далёк от утоления любопытства, что подбил его на следующее: не сходя с места, я предложил взять меня в команду «Надежды» для путешествия обратно в Мэриленд, где намеревался перерыть все болота, но получить ответ.

– Отчаянное решение, да? – улыбнулся Эбенезер. – Тем паче, что ты не знал, ни откуда принесло каноэ, ни где его обнаружил корабль.

– Это правда, – согласился Берлингейм, – однако отчаянное решение иногда приводит к успеху. Во всяком случае, выбор был прост: или так, или прекратить поиски. У меня оставалось две недели до отплытия «Надежды», и я, как порядочный исследователь, прошерстил таможенные бумаги. На сей раз мне хотелось установить всех Берлингеймов в Мэриленде, так как я намеревался, попав в провинцию, добраться до каждого праведно или неправедно, дабы выяснить искомое.

– Ну и как, нашёл? – спросил Эбенезер.

Берлингейм мотнул головой.

– Насколько я знаю, в провинции ни сейчас, ни вообще с момента её основания нет ни мужчин, ни женщин с таким именем. Затем я решил аналогичным образом разыскать записи о прочих провинциях южнее и севернее Мэриленда. Задача осложнилась многолетними переменами в дарственных и хартиях, а пуще – страхом гражданской войны, который всегда наносит удивительный вред вере таможенника в своего ближнего. Я начал с Виргинии, отматывая срок от года тогдашнего, но прежде, чем одолел правление Кромвеля, мои две недели истекли, и я отбыл в Мэриленд. – Берлингейм улыбнулся и выбил трубку. – Не будь попутного ветра ещё пару недель, я обнаружил бы нечто, способное неимоверно воспламенить мои надежды. А так мне пришлось прождать почти два года.

– Что же это было? Новости об отце?

– Нет, Эбен – об этом джентльмене я знаю сегодня не больше, чем тогда, как и о матери, и о себе.

– Ах, лучше бы ты мне этого не говорил, – Эбенезер поцокал языком. – Это портит рассказ. Какое удовольствие в поиске или повествовании о нём, если уже наперёд известно, что всё впустую?

– Дальше не рассказывать? – спросил Берлингейм. – Просто новости касались моего деда, или, по крайней мере, я так считаю – о том субъекте кое-что мне удалось узнать.

– Ах, значит, ты меня дразнишь!

Берлингейм кивнул и встал.

– Мне известно об отце не больше, чем прежде, но это не означает, что я не приблизился к знанию. Тем не менее рассказ придётся прервать.

– Как! Ведь ты не обиделся, Генри?

– Нет-нет, – отозвался Берлингейм. – Но я слышу, как во дворе наш возница готовит упряжку. Разомни, братец, ноги и облегчись, а потом мы пойдём.

– Но ты ведь продолжишь историю? – моляще спросил Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– Ты бы лучше поспал, если сможешь. А если нет, то что же, за рассказом неплохо дожидаться рассвета.

В эту секунду в дверь ввалился новый возница, проклиная дождь; он велел путешественникам приготовиться к отъезду. Соответственно, они вышли наружу, где резкий мартовский ветер расхлёстывал ливень в пыль.

Глава 5. История Берлингейма продолжается, пока рассказчик не засыпает

Усевшись в карету, дабы одолеть второй перегон путешествия, Эбенезер и Берлингейм попытались уснуть, но нашли дорогу слишком тряской. Несмотря на усталость, полчаса падений и взлётов убедили их в тщетности попыток, и оба сдались.

– Тьфу на это, – вздохнул Эбенезер. – В могиле отдохнём, как говорит отец.