Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 49

– Всё это кажется основательным, – заметил Берлингейм, – ведь из сказанного вытекает, что ты, когда выражаешь отвращение к капитану, в таком же духе распекаешь себя или ту свою часть, которая желает ему успеха?

– Сие неоспоримо верно, если критик сам из числа павших, – согласился Эбенезер. – Что до меня, то это всё равно, что дева приободряла бы насильника или мой господин Балтимор поддерживал Джона Куда.

– Думаю, то и другое не является невозможным, но замнём. Раз так, скажу, что твоё личное падение, когда случится, должно стать ослепительным, ибо ты и невинен, и горд.

– В чём же горд-то? – откровенно опешил Эбенезер.

– В самой своей невинности, которую ты возносишь выше простой случайности и превращаешь в особую добродетель. Клянусь, ты почитаешь её поистине на христианский манер!

– В некотором смысле, – признал Эбенезер, – хотя твои христиане, за исключением святого Павла, не сильно почитают мужское целомудрие. Оно ценимо как знак – нет, двойной знак, ибо восходит к Еве и Марии. В этом его отличие от главных добродетелей, которые не опираются ни на что помимо себя: по-моему, смертным грехом в Божьей заповеди выставляется не столько прелюбодеяние, сколько измена.

– Тогда выходит, что девственность – добродетель второстепенная, и восхищаться ею следует меньше, чем верностью? Сам Мор, полагаю, не поспорил бы с этим.

– Но вспомни, – упёрся Эбенезер, – я же сказал, что разделяю христианские чувства лишь в некотором смысле. Мне кажется, что добродетели рода людского бывают двух основных видов…

– Да, мы это в школе проходим, – сказал Берлингейм, готовый, похоже, закончить дискуссию. – Прикладные, если они ведут нас к какой-то цели, и абсолютные, если мы любим их как таковые. Школьное пустословие.

– Нет, – возразил Эбенезер, – я другое имел в виду: по-моему, эти наименования мало что значат для христианина, который, с одной стороны, надеется всеми своими добродетелями достичь Небес, но в то же время клянётся, что добродетель сама в себе и по себе – награда. Я же хотел сказать, что многие добродетели являются, скажем за неимением лучшего выражения, обыкновенными, но некоторые – значимыми. Среди первых – честность в речах и деяниях, верность, почитание отца и матери, щедролюбие и тому подобное; костяк же вторых состоит из таких вещей, как поедание рыбы в пятницу, отдых в субботний день и нисхождение невинным в могилу или на брачное ложе в зависимости от обстоятельств; все они сами по себе не значат ничего, как постукивание и царапанье, которые мы называем письмом – их достоинство в том, что за ними кроется. Далее, первые, специально установленные или нет, касаются общественного устройства и потому присущи людям праведным, язычники они или верующие. Вторые имеют мало отношения к праведности, будучи всего лишь знаками, и различаются в зависимости от вероисповедания. Первые социальны, вторые религиозны; первые направляют в жизни, вторые суть формы церемонии; первые практичны, вторые загадочны или поэтичны…

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм.

– Тогда, – объявил Эбенезер, – из этого следует, что сия вторая разновидность некоторым образом чище, и в этом отношении вовсе не ниже, а наоборот.

– Надо же, у тебя сердце схоласта, – с отвращением произнёс Берлингейм. – Я не вижу тут никакой чистоты за исключением того, что выхолощен всякий смысл, а оставшееся – бессмыслица.

– Как угодно, Генри – я защищаю не христианство, а только мою невинность, которая для меня если и лишена смысла, то не потому, что бессмысленна, а потому, что представляет собой самую сокровенную суть. Я признаю её как знак того же рода, что у христиан, однако указует он не на Эдем или Вифлеем, а на мою душу. Я ценю её не как добродетель, но как эмблему моего «я», и когда именую себя девственником, а также поэтом, то похваляюсь не больше, чем когда говорю, что принадлежу к мужскому полу или являюсь англичанином.

– Тем не менее, – изрёк Берлингейм, – твоё падение, когда ты споткнёшься, будет достойно созерцания.

– Я не собираюсь падать.

Берлингейм пожал плечами.

– Что делает верхолаз? В твоём случае это более вероятно, ибо ты путешествуешь будто во сне – твой приятель Макэвой был не дурак, хоть и сухарь. Но может быть, падение откроет тебе глаза.

– Я думал, ты больше мне друг, Генри, но сейчас ты груб, как тогда, прежде, в Лондоне, когда я отправлялся с Анной в Сент-Джайлс. Ты забыл, на каком перепутье нашёл меня в Кембридже? Или о зле, про которое я рассказывал давеча и от которого страдал в таверне? Ты думаешь, я был бы не рад действительно стать верхолазом, спотыкание которого повергало бы людей в ужас и жалость? – говорил Эбенезер, распаляясь всё сильнее. – Я не взбираюсь, а просто иду по дороге, и, споткнувшись, не упаду, а лишь перестану идти или дрейфовать неприписанным к порту кораблём, подвластным всем течениям, или, быть может, просто покроюсь мхом, как камень. В таком событии я не вижу ни зрелища, ни наставления.

Берлингейм не стал развивать беседу и извинился перед Эбенезером за резкость. Тем не менее он, как и поэт, ещё несколько часов оставался не в духе, и доброе настроение они восстановили вполне лишь незадолго до прибытия в Плимут. Тогда Берлингейм, по настоянию Эбенезера, вновь приступил к рассказу о своих приключениях, который прервал на обнаружении фрагмента журнала.

Глава 7. Рассказ Берлингейма заканчивается. Путешественники прибывают в Плимут

– Та часть «Приватного журнала», которую ты прочёл, – сказал Берлингейм, – была настолько далека от того, чтобы остудить мой поисковый пыл, что только распалила его, как можешь представить сам, ведь там утверждалось, что Генри Берлингейм существовал, но ничего не говорилось ни о его потомках, ни о том, числился ли среди них мой отец. Надежды и спекуляции питались одним обстоятельством: в аккурат тем летом капитан Джон Смит выдвинулся исследовать Чесапикский Залив, где почти полувеком позднее был найден в свободном плавании я. Однако в «Истории» он ни разу не упоминает ни Берлингейма, ни того, что это жалкое существо состояло в отряде. Я перерыл старинные документы колонии и расспросил Джеймстаун вдоль и поперёк, но больше ничего не узнал. Тогда мне пришлось набраться смелости спросить у самого Николсона, не известно ли ему чего-то о других записях в Доминионе. И он ответил, что пробыл там не так долго, потому едва запомнил, где находится нужник, но добавил, что в провинциях отмечалась вопиющая нехватка бумаги, а потому государственные чиновники нередко выискивали старые листы, исписанные с лицевой стороны, чтобы далее использовать их с оборотной для собственных нужд. Сам он такую практику порицал, потому что предан делу познания, но спасения нет, пока в провинциях не возведут свои бумажные мельницы.

Мне показалось весьма вероятным, что мой «Журнал» постигла такая участь, поскольку бумага была хорошая, английского производства, а автор использовал только лицевую сторону. Я отчаялся найти остальное и осенью 1690-го отправился с капитаном Хиллом в Лондон. Мы намеревались оспорить выдвинутые против него обвинения в подрывных речах и, если удастся, расправиться с полковником Кудом и его сообщниками. Момент был подходящий, поскольку сам Куд и его спикер Кенелм Чезелдайн тоже выплыли в Лондон и не располагали своими громилами для защиты. Я устроил так, чтобы ряд его недругов появился в Англии тогда же, и полагал, что если мы всем скопом дадим против него показания, то либо свалим его, либо, по крайней мере, задержим на время, пока будем строить дальнейшие планы. Для этого я прежде отплытия совершил тайную поездку в Мэриленд с намерением незаметно проскользнуть в Сент-Мэри-сити и выкрасть судебные документы Куда или подкупить кого-нибудь, кто стащит их, ибо лучшего доказательства его продажности нельзя было и придумать. Однако он, как часто бывало, предвосхитил мои намерения: я выяснил, что они с Чезелдайном забрали все документы с собой.