Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 51

Так мы допекли старого Копли, не понимавшего, что происходит, вплоть до февраля, когда Лорды-Комиссионеры обвинили во взяточничестве Блэкистоуна. Тут, слишком поздно, он раскусил наш план и весною прошлого года арестовал-таки Кэрролла, самого сэра Томаса, Эдварда Рэндольфа и прорву других людей, в том числе Питера Сэйера из Талбота, которым я прикинулся в лавке Бена Брэгга. Сэра Томаса, как и Кэрролла, отправили за решётку, да ещё и привлекли к каторжному труду; Рэндольфа схватил шериф графства Сомерсет на Восточном побережье Виргинии, но прежде, чем его вывезли с Аккомака, я замолвил за него словечко Эдмунду Андросу в Уильямсберге, который был собутыльником Рэндольфа со старых деньков в Бостоне, и Андрос благополучно переправил его домой.

– Но получается, что твоё дело всё равно пострадало? – спросил Эбенезер.

– Моё дело? – улыбнулся Берлингейм. – Оно и твоё, разве нет, коль скоро мы работаем на одного и того же человека? Давай лучше скажем, что наше дело на время расстроилось; мы хорошо понимали, что старый Копли не сможет долго продержать такую публику, и хотели видеть этих людей на свободе не только ради их собственного удобства, но и из опасения, что без них Джон Куд явится и заручится поддержкой Копли. Оказалось, мы боялись напрасно, поскольку в сентябре и губернатор, и его жена умерли – думаю, они так и не приспособились к Мэриленду. Смерть Копли подсказала мне чудесную проказу…

– Силы небесные, Генри, ты и сам вылитый заговорщик Куд!

– Вспомни, я говорил, что лорд Балтимор сделал Андроса главнокомандующим Провинции, и назначение вооружило его всей полнотой власти в случае смерти Николсона и при отсутствии Копли. Тут до меня дошло, что хотя мёртв был Копли, а отсутствовал Николсон, я всяко мог произвести большой переполох, а потому я спешно направился в Уильямсберг, чтобы сообщить Андросу новости и внушить ему, что его полномочия в силе. Тот был готов усомниться в этом, но знал меня как агента лорда Балтимора; более того, хотя он о том не упомянул, ему не претило украсть лавры Николсона, так сказать, спасая закон и порядок в Мэриленде, ибо сам Андрос испытывал неудобства от преследования Николсона в Виргинии. Короче говоря, он вошёл в Сент-Мэри-сити, затребовал правительство Мэриленда, распустил Ассамблею, отстранил Блэкистоуна, освободил Лоуренса и взял его с отрядом обратно в Уильямсберг, оставив Провинцию на откуп дружелюбному ничтожеству по имени Гринберри. Андрос планировал вернуться этой весной и сделать Лоуренса председателем Совета, но поступил ли он так, мне пока не известно.

После этого я не нашёл для себя срочных дел в Провинции, а потому к январю отправился сюда, в Лондон. Не прошло и двух недель с прибытия, как я, к моему отчаянию, узнал, что журнала Ассамблеи не было ни у Николсона, ни у Балтимора, опасавшихся агентов Куда. Лорд Балтимор заявил, что для надёжности он разделил его на три части и спрятал их в Мэриленде, откуда я только что приехал! Я принялся умолять его открыть имена доверенных лиц, но он отказался, и Николсону, похоже, было известно не больше, чем мне. Однако через несколько дней Балтимор сказал, что имеет для меня задание столь важное, что больше его некому доверить, а я ответил, будто, мол, разумеется, не достоин такого доверия, коль скоро он не отваживается назвать мне хранителей журнала. На что тот улыбнулся и заявил: дескать, да, я его подловил; куски журнала, признался он, находятся в руках ряда верных особ с фамилией Смит по причинам, о которых мне незачем спрашивать, и под величайшим секретом назвал их имена. Я поблагодарил его и сказал, что готов выполнить любое поручение, а Балтимор рассказал, что тем самым днём к нему явился молодой поэт, и лорд уполномочил его создать труд во славу Мэриленда и права собственности – по его мнению, такое произведение, если написать его достойно, могло помочь отыграть Провинцию лучше, чем десяток интриг.

– Святые угодники, до чего замечательно тесен мир! – вскричал Эбенезер. – И как же я рад, что он возлагает на поэзию такие надежды! Но скажи, какое это было поручение, если он пошёл на такую уступку?

– Балтимор спросил, известен ли мне поэт Эбенезер Кук? У меня ёкнуло в груди, так как все эти семь лет я ничего не знал о вас с Анной, но ему я ответил только, что слыхал о поэте с таким именем. Тогда он рассказал о твоём визите и предложении, а также о своём поручении, и заявил, что я должен сопроводить тебя в Мэриленд, поскольку ты никогда не покидал Англию, чтобы быть тебе и защитником, и проводником. Можешь представить, с какой охотой я согласился и немедленно тебя разыскал!

Прежде сие продолжительное повествование вызывало у Эбенезера столько ахов, «святых угодников», «сил небесных» и «верой клянусь», что заключительную часть он просидел, в основном, безмолвно с разинутым ртом и бровями, вздёрнутыми в устойчивом «Боже!», по мере того, как одно потрясение наступало на пятки другому. В конце он растрогался достаточно, чтобы без тени стеснения обнять Берлингейма, и вынужден был добавить скверный запах изо рта к той уйме перемен, что произошла с его другом за это семилетнее приключение: причиной были, без сомнения, гнилые зубы.

– Ах, господи! – воскликнул он. – Вот бы Анна услышала твой рассказ! Генри, зачем тебе понадобилась роль Питера Сэйера? Почему ты не открылся хотя бы в Лондоне перед нашим отъездом – пусть она бы разделила мою радость!

Берлингейм вздохнул и после паузы ответил:

– По ряду причин, вытекающих из моей деятельности, я предпочитаю пользоваться чужими фамилиями – позаимствованными или выдуманными. Куду незачем знать ни моё имя, ни даже о моём существовании. Более того, я могу запутать и его самого, и его агентов: у Брэгга, например, я представился Сэйером только потому, что Куд думает, будто тот находится в Плимуте с флотилией. Таким же образом я притворялся как друзьями, так и врагами Балтимора – к вящей пользе его дела. Однажды, признаюсь, в тот самый раз на корабле Перри Брауна «Бейли» я, чтобы перехватить те письма, прикинулся самим Кудом перед несчастным болваном Беном Рико. Правда в том, Эбен, что никто, кроме Ричарда Хилла, лорда Балтимора и тебя не знал моего имени, начиная с 1687-го, когда я впервые включился в игры правительств, а сами эти игры произвели во мне такие перемены, что никто из прежних знакомцев не узнает меня сейчас – и хорошо. Пусть лучше считают пропавшим.

– Но Анна-то всяко…

– Я ответил на первый вопрос, – перебил его Берлингейм, воздевая палец. – Что касается второго, не забывай, что из Лондона многие направляются к флотилии – и наши люди, и люди Куда, и, может быть, Куд собственной персоной. Было бы глупо, даже опасно снимать в таком месте маску. К тому же, не было времени: мне едва удалось догнать тебя, пока ты не уехал, и заметь, как долго я раскрывался перед тобой. Флотилия отплыла бы без нас.

– Да, это так, – признал Эбенезер.

– Мало того, – рассмеялся Берлингейм, – я до сих пор не решил, разумно ли было рассказывать правду даже тебе.

– Как?! Думаешь, я обману твое доверие? И неужели ты мог бессердечно лишить меня единственного друга? Ты делаешь мне больно!

– Что касается первого, то я именно для ответа на сей вопрос представился Сэйером и допытался до тебя – с годами меняются все. Бен Брэгг отрекомендовал Эбенезера Кука оппортунистом; слуга твой был не сильнее уверен в твоих побуждениях, хотя и восхищался тобой. Опять же, откуда мне было знать твоё отношение к Берлингейму? Ручательством стала история, которую ты поведал Питеру Сэйеру; когда я её выслушал, то мигом решил открыться, но запой ты иначе, твоим проводником стал бы не Берлингейм, а Питер Сэйер.

– Довольно. Я убеждён и не могу передать свою радость. Однако твоё отношение стыдит меня за трусость и нерадение, как твоя мудрость – за мой жалкий талант. Ты – Вергилий, достойный лучшего Данте.

– Полно, – фыркнул Берлингейм, – тебе хватает и ума, и слуха. К тому же Провинция не Ад и не Чистилище, а просто часть огромного мира, как Англия – возможно, с той лишь разницей, что там, где землю не иссушил дурман, она обширна и свежа. Более того, надзор и уход никудышные, потому как добрые растения, так и сорняки вырастают равно высокими. Если тамошний народ покажется тебе странным и грубым, то помни, что человек, довольный Старым Светом, навряд ли пересечёт океан. Простым фактом является то, что изобилуют там изгои Европы или сыновья изгоев: мятежники, неудачники, уголовники и авантюристы. Брось такие семена в подобную почву – наивно будет ждать урожая донов и куртье!