Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 12

Я чуть наклонился к покрасневшему уху Кабана и заговорил. Очень негромко, не повышая тона ни на децибел, но чеканя каждое слово:

— Значит так, бойцы. Слушай мою команду. Даю вводную один раз. Сейчас вы молча, не дыша, выливаете все свое оставшееся пойло в раковину. Открываете окна настежь, чтобы выветрился этот свинарник. Тряпку в зубы — и чтобы через десять минут пол здесь блестел, как яйца у котика. И чтобы до самого утра здесь была тишина. Тишина, как в морге, ясно? Кто-то вякнет, скрипнет кроватью или уронит стул — отправлю в челюстно-лицевую хирургию со сложным, осколочным переломом. Вопросы по задаче есть?

— Н-нет… нету… — сипло прохрипел Кабан, вращая безумными от боли и шока глазами, пытаясь хоть немного ослабить хватку на своей вывернутой руке.

И в этот самый драматичный момент дверь с треском распахивается. На пороге, как ангел мщения, вырастает комендантша Тамара Георгиевна в накинутом поверх безразмерного халата плаще. За ее широкой спиной испуганно маячит Клавдия Петровна. Видимо, кто-то из соседей все-таки стуканул на шум.

— Это что тут за притон устроен⁈ А ну, всем стоять! Милицию сейчас… — грозно рявкнула комендантша своим фирменным басом и тут же осеклась на полуслове, во все глаза уставившись на открывшуюся ей сюрреалистичную картину.

Посреди комнаты огромный, наводящий ужас на всё общежитие Кабан покорно стоит на коленях, ссутулившись, а я, первокурсник Мордов, аккуратно и непринужденно держу его за ручку, словно кавалер даму на венском вальсе.

Я отреагировал мгновенно. Доли секунды хватило, чтобы отпустить руку детины, сделать плавный шаг назад и расплыться в самой широкой, самой доброжелательной и лучезарной комсомольской улыбке, на которую только был способен. Лицо моё — само воплощение невинности и энтузиазма.

— Тамара Георгиевна! Клавдия Петровна! Доброй ночи! — радостно отрапортовал я. — А мы тут… внеплановую политинформацию проводим.

— Какую еще, к лешему, политинформацию в час ночи⁈ — опешила комендантша, переводя ошарашенный взгляд с меня на красного, тяжело дышащего Кабана. — Вы пьяные все! Глаза зальете и беситесь!

— Никак нет! Исключительно трезвы! — я одернул майку и принял почти строевую стойку. — Понимаете, лежал у себя, никак не мог уснуть. Всё думал, всё анализировал новости о вторжении американских империалистов в суверенную Камбоджу. Возмущение, знаете ли, кипит! Слышу — ребята наверху тоже не спят, ходят, спорят. Тоже, видать, глубоко переживают за судьбы мира. Вот, зашел обсудить свежую передовицу. А Александр… — я сочувственно кивнул на Кабана, — он парень простой, рабочий, так близко к сердцу принял сложную международную обстановку и агрессию Никсона, что у него аж давление подскочило. Оступился и упал. Я вот помогаю товарищу подняться. Правда, Саня? Камбоджа не дает покоя?

Я перевел на стоявшего на четвереньках Кабана абсолютно ледяной взгляд, контрастирующий с моей веселой улыбкой:

— Ну чо? Не даёт?

Тот, бледный как стираное полотно и густо покрытый холодной испариной, закивал с такой бешеной скоростью, что чуть не свернул себе мощную шею:

— Т-так точно, Тамара Георгиевна! Оступился я! Споткнулся! Переживаем за Камбоджу — аж сил нет! Сволочи американские! Ик… Спать уже ложимся! Вот, сейчас тут приберем и спать!

Остальные четверо «бугров», поймав моё подмигивание, бросились к столу. Они сгребали бутылки, сырки и окурки с таким проворством, что позавидовали бы профессиональные иллюзионисты из цирка.

Тамара Георгиевна подозрительно прищурилась. Она шумно втянула носом воздух, безошибочно распознав тяжелый дух перегара, посмотрела на перепуганных, трясущихся третьекурсников, которые еще вчера нагло хамили ей в лицо, а потом перевела долгий взгляд на меня — абсолютно спокойного, вежливого, собранного и подозрительно трезвого.

Женщина она была умная. Она всё прекрасно поняла. Математика не сходилась, но результат был налицо. И моя бредовая версия про Камбоджу её устраивала куда больше, чем необходимость среди ночи вызывать наряд милиции, писать длинные отчёты, получать нагоняй от директора ПТУ и портить идеальную статистику общежития.

— Значит так, политологи-международники, — сурово, но уже без надрыва сказала она, поправляя полы плаща. — Чтобы через пять минут здесь был отбой. Увижу хоть полоску света под дверью — выгоню всех на улицу. А ты, Мордов…

Она замолчала и посмотрела на меня с каким-то новым, нескрываемым уважением. В ее глазах читалось понимание того, что перед ней стоит не просто пэтушник, а человек, способный решать проблемы быстро, тихо и без крови.

— Проследи тут за порядком, Мордов. Назначаю тебя неофициальным старшим по этажу. Завтра после занятий зайдешь ко мне в кабинет, получишь красную повязку дежурного и ключи от красного уголка.

— Служу Советскому Союзу! — негромко, но предельно четко, с военной выправкой ответил я.

Комендантша с вахтершей удалились, цокая каблуками по лестнице. Я еще раз обвел взглядом замершую комнату 412. Кабан уже сидел на табуретке, баюкая покалеченную руку, и старался не смотреть в мою сторону.

— Спокойной ночи, девочки. Не шумите тут, а то будет ай-яй-яй, — тихо сказал я и прикрыл дверь.

Я вернулся в свою родную комнату. Витька Шуруп сидел на своей кровати в позе суслика. В руках он судорожно сжимал здоровенный гаечный ключ на тридцать два, готовый, видимо, героически мстить за мою мученическую смерть. Глаза у него были размером с пятаки.

— Гена… живой? — выдохнул он, опуская ключ. — А чего там тихо так внезапно стало? Они тебя испугались? Или ты им денег дал?

— Спи, Шуруп, — я с искренним удовольствием вытянулся на своей скрипучей кровати, чувствуя приятную легкость в мышцах, и закинул руки за голову. — Всё нормально. Просто мы, как прогрессивные комсомольцы, путем конструктивного диалога пришли к полному консенсусу по камбоджийскому вопросу. Американский империализм осужден, резолюция о том, что они козлы и негров гнобят — принята единогласно. Спокойной ночи, Витёк.

За окном всё так же шумел майский дождь, но теперь с верхнего этажа не доносилось ни звука.

Глава 6

Утро 28 апреля вползло в нашу с Шурупом комнату несмелым солнечным лучиком. За окном, в ветвях старого тополя, нехотя просыпались воробьи. В общаге стояла та благословенная предутренняя тишина, когда даже самые отъявленные хулиганы видят десятый сон, а воздух еще не пропитался запахами овсянки и дешевого табака.

Я лежал, закинув руки за голову, и с ленивым удовольствием ощущал, как по молодому, полному сил телу растекается утренняя нега. Прекрасное чувство, доложу я вам, особенно когда последние лет десять твоё утро начиналось с хруста в пояснице и мучительного выбора — с какой ноги сегодня встать, чтобы не хрюмкнуло в колено.

Идиллию разрушила наша бдительная вахтерша, Клавдия Петровна. Она влетела, как фугас времен Великой Отечественной, без стука и предупреждения.

Почти такая же красивая и смертоносная. Пуховый платок сбился набекрень, очки запотели, а в глазах плескался такой коктейль из ужаса, праведного гнева и плохо скрываемого восторга, что я сразу понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. Что-то такое, о чём будут говорить ещё года три.

— Генечка! Беда! — задыхаясь, просипела она, прижимая руку к сердцу. — Универмаг-то… обнесли! Ночью! Подчистую! Всю выручку за неделю из сейфа выгребли, ироды! Алкаши проклятые, коньяк вытащили! И икру черную, говорят, тоже сперли! Всю, до последней баночки! Вы же вроде как знакомы, так может…

Мои старые, семидесятипятилетние мозги, запакованные в тугую восемнадцатилетнюю шкуру, щелкнули, как затвор автомата. Пропажу икры переживем. А вот остальное…

Всё остальное — прямая угроза моей тщательно выстроенной системе снабжения и, что куда важнее, душевного равновесия моей Светочки. Если сейчас приедет милицейское начальство или, не дай бог, ОБХСС, Зою Михайловну за найденную служебную халатность пустят по этапу быстрее, чем она успеет перекрасить «халу», а Светочку затаскают по допросам. Халатность по-любому найдут. Не могут не найти, если пропала такая сумма. А тогда…