Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 19

А вот Архип Ильич, когда мы в следующий раз встретились в нашем тихом дворе за сколоченным столиком для домино, ничего в лоб спрашивать не стал. Этот старый чекист был слеплен из другого теста. Он неторопливо расставил тяжелые деревянные шахматные фигуры, хитро прищурился из-под своих кустистых, седых брежневских бровей и со вкусом раскурил крепкую «Беломорину», выпуская в весенний воздух сизый дым.

— Ну, рассказывай, стратег, — только и сказал он, двигая пешку. — Как ночная рыбалка прошла? Крупный ли сом попался на крючок?

И он потребовал весь рассказ в мельчайших тактических деталях. Я не стал скрывать подробности операции, опуская лишь совсем уж компрометирующие моменты вроде моего дикого рыка про ОМОН.

В цепком, колючем взгляде старого особиста ясно читалось: он-то точно знает, кто на самом деле дирижировал всем этим ночным спектаклем от начала и до конца. Кто дергал за ниточки и хладнокровно расставлял фигуры на доске. Когда я закончил, Архип Ильич задумчиво постучал узловатым пальцем по краю стола и коротко, удовлетворенно кивнул.

Но главным, самым сладким призом во всей этой криминально-комсомольской истории была, конечно, окончательно и бесповоротно спасенная Зоя Михайловна. И моя с таким трудом выстроенная, бесперебойная линия снабжения, которая теперь заработала не просто на полную катушку, а с удесятеренной силой.

На следующий день после грандиозного шухера и закрытия Универмага на внеплановый «переучёт», меня ждал поистине номенклатурный, царский прием в святая святых — полутемной подсобке рыбного отдела. Спасенный мной белый финский красавец-холодильник сыто и ровно урчал в углу, как огромный довольный кот, охраняя свои ледяные сокровища. А в центре помещения, прямо на деревянных ящиках, накрытых хрустящей, накрахмаленной до звона белоснежной салфеткой, красовался натюрморт, достойный кисти лучших фламандских мастеров.

Воздух в подсобке можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло так, что у нормального советского человека случился бы обморок от гастрономического шока. На тарелках с золотой каемочкой лежали истекающие янтарным маслом бутерброды с толстыми, в палец толщиной, ломтями свежайшей осетрины. Рядом розовел прозрачный на просвет балык холодного копчения. В тончайших фарфоровых чашечках, извлеченных из каких-то тайных закромов, дымился настоящий, дефицитнейший кофе арабика, источающий горьковато-шоколадный аромат, с тонко нарезанным лимончиком на блюдце. Больше того, ради такого случая Зоя Михайловна расстаралась на полную катушку: на столе стояла пузатая бутылка настоящего французского коньяка, которую обычно держали исключительно для самых высоких ревизоров из главка!

Сама заведующая, восстановив свою монументальную прическу и густые ярко-голубые тени, смотрела на меня не просто с благодарностью. Она смотрела на меня как на сошедшего с небес архангела в синей пэтушной куртке.

— Геночка, спаситель ты наш… — ворковала она, суетливо подкладывая мне на тарелку лучшие, самые нежные куски балыка. — Если бы не ты, сгнила бы я на Колыме. Пей, Геночка, кушай! Теперь для тебя в нашем магазине дефицита не существует. Что душа пожелает — только шепни!

Я благосклонно кивал, пригубливая обжигающий, бархатистый коньяк, который теплым комом прокатился по горлу, и наслаждался моментом. Вкус хорошего алкоголя и предвкушение сытой жизни — что еще нужно старому солдату?

Но самое главное сидело напротив. Моя Светочка в своем белоснежном халатике, который так выгодно подчеркивал ее точеную фигурку, не сводила с меня долгих, влажных, полных абсолютно искреннего, щенячьего восхищения глаз. Ее нежные, чистые щеки вспыхивали густым маковым румянцем каждый раз, когда наши взгляды пересекались над чашкой кофе.

Она дышала часто и прерывисто, теребя в тонких пальцах краешек салфетки. Ради таких вот взглядов, полных обожания и девичьей нежности, стоило не только лазить по грязным ночным кустам, сбивая колени, и бежать марафон за вороватым комсоргом, но и вообще заново родиться.

Этим же вечером мы гуляли с ней по широким, освещенным желтыми фонарями аллеям Парка культуры и отдыха. Город праздновал весну. Из жестяных репродукторов-колокольчиков, развешанных на высоких бетонных столбах, лилась оптимистичная советская эстрада — непревзойденный Магомаев своим густым, раскатистым баритоном пел про синее море и корабли.

В теплом, почти летнем вечернем воздухе смешивались самые мирные, самые одуряющие запахи на свете: приторная сладость липкой сахарной ваты, которую продавали на каждом углу, дух остывающего, прогретого за долгий день асфальта и свежий, смолистый аромат лопающихся тополиных почек. Люди вокруг неспешно прогуливались, смеялись, звенели граненые стаканы в автоматах с газировкой, где-то вдалеке глухо стучали шары в бильярдной.

В какой-то момент, когда мы проходили мимо временно затихшей, сверкающей разноцветными лампочками карусели, Светочка вдруг остановилась. Она глубоко вздохнула и робко, словно пугаясь собственной немыслимой, отчаянной смелости, сама взяла меня под руку.

Я замер. Сквозь тонкую ткань моей клетчатой рубашки я кожей почувствовал робкое, пульсирующее, живое тепло ее девичьих пальцев. Я склонил голову и вдохнул легкий, дурманящий, цветочный аромат тех самых французских духов «Climat», которые я на днях с боем и угрозами выменял у Эдика-Америки в подворотне.

Я остановился, накрыл ее маленькую ладошку своей рукой и посмотрел вверх. На глубокое, бездонное, усыпанное колючими, холодными звездами весеннее небо Москвы тысяча девятьсот семидесятого года.

И вот там, под этим старым новым небом, под голос Магомаева и шум вечернего парка, внутри меня, старого, израненного, безмерно уставшего от бесконечных войн, крови, потерь и грязи кадрового офицера, вдруг что-то окончательно дрогнуло. Ледяная корка треснула, и сквозь нее с непреодолимой силой расцвело что-то горячее и живое.

Я с кристальной, пугающей до счастливой дрожи ясностью осознал одну простую, поистине сногсшибательную вещь: мне действительно восемнадцать лет. Мой новый «аватар» чертовски молод, чертовски здоров и полон кипучих сил. У меня нигде не болит, впереди нет ни Афганистана, ни Чечни, ни горячих точек — если я сам туда не полезу. У меня есть знания целой эпохи, верные товарищи и самая красивая девушка во всем районе, которая прямо сейчас доверчиво жмется к моему плечу.

Жизнь только начинается, и, черт возьми, я проживу ее так, с таким немыслимым размахом и вкусом, чтобы мне завидовали даже эти самые острые звезды над спящей столицей огромной советской империи.

Глава 9

Были первые по-настоящему жаркие майские выходные. Мы с Шурупом и Светочкой выбрались на речку, подальше от раскаленного городского асфальта и суеты, предвкушая спокойный отдых на природе.

— Приперлись на моё козырное место, — с досадой сплюнул Витька Шуруп, когда мы обнаружили на полоске песка в тени раскидистой ивы сверкающую хромом белую «Волгу». — Пижоны, чтоб им…

Рядом с машиной, раскинувшись в дефицитном складном шезлонге, загорал не то теневой цеховик, не то грузинский князь. Мохнатая грудь колесом, золотая цепь толщиной с якорную, на носу — модные темные очки. Он лениво листал какой-то крикливо-цветастый журнал, подставив лицо солнцу.

Невысокий щуплый паренек, видимо, его сын, стоял по колено в воде со спиннингом. Из приоткрытого окна машины негромко напевал портативный приемник. Что-то из французского шансона, судя по грассирующей букве «р».

— А давайте вот тут сядем, — пожал я плечами. — Какая нам разница — где солнечные ванны принимать? Солнце одинаково светит и тут, и там.

У меня было мирное настроение. Не хотелось ни ругаться, ни скандалить. Хотелось просто упасть на покрывало и кайфовать. Пусть даже и под французский шансон.

— А спининг-то какой мазёвый, прямо фирма! Только хрен тут чего поймаешь. Одни лягушки и водятся! — буркнул Шуруп.

Ветер, видимо, донес его слова до соседей, потому что «мохнатик» поверх очков смерил взглядом Витькину тощую фигуру, что-то недовольно сказал сыну и отвернулся. Как будто посоветовал не приближаться к нам, чтобы не поймать какой-нибудь лишай.