Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 43

Я хмыкнул, выворачивая тяжелый руль.

— Барыги, Серега, сейчас пытаются сбыть свой товар за тройную цену таким же перепуганным идиотам. Но нам не к ним. Мы, как официальные представители советской номенклатуры, пойдем к первоисточнику. К официальной медицине.

— Так больницы же переполнены! Там сейчас война за каждую таблетку!

— В больницы мы не сунемся, там врачам и без нас тошно, — я выжал сцепление, переключая передачу. — Мы едем в Центральную городскую аптеку. Главную. Туда, куда стекаются все фонды. Крысы, сидящие на распределении дефицита, никогда не отдают всё подчистую. У них инстинкт хомяка в крови прописан. Они всегда оставляют «бронь» для нужных людей, для блата или для черного рынка. И вот эту бронь мы сейчас будем экспроприировать.

Центральная аптека обнаружилась на одной из главных улиц, и пропустить ее было невозможно. Еще на подъезде стало ясно, что ситуация здесь балансирует на грани полноценного, кровавого бунта.

Глава 19

«Фарш советские хозяйки готовили в домашних условиях, ведь только так можно было быть уверенными в качестве мяса. Но что делать, если мясорубка внезапно вышла из строя? Оказывается, выход был прост и гениален: мясо замораживали до твердого состояния, а затем натирали на обычной терке»

Маленькие хитрости

Перед высокими стеклянными дверями, запертыми изнутри на массивный висячий замок, колыхалась плотная, потная, агрессивная толпа человек в семьдесят. Люди кричали, размахивали руками, кто-то уже колотил кулаками по стеклу. Матерились мужики, истошно, на ультразвуке визжали женщины.

— Открывай, гнида очкастая! — надрывался какой-то мужик в порванной майке, яростно тряся дверную ручку. — У меня пацан дома дрищет дальше чем видит! Дай таблеток, сука!

— Разнесут ведь сейчас богадельню, — философски заметил Кабан, когда мы затормозили в двадцати метрах от беснующейся толпы. — И нас заодно затопчут. Ген, может, ну его? Нас тут на куски порвут.

— Не порвут, — я выключил зажигание и проверил красную повязку на рукаве. — Толпа ведь по сути своей — стадо. У нее нет мозгов, есть только коллективный инстинкт страха. И чтобы этот страх перебить, нужен еще больший страх. И авторитет. Берешь монтировку из-под сиденья. Идешь за мной. Как скажу, сразу шарашишь со всей дури по вон той чугунной чушке. Возьми монтировку.

Мы выскочили из кабины. Я шел впереди, пружинисто, вколачивая шаг в асфальт, всем своим видом излучая бесспорную правоту.

— Давай! — бросил я через плечо.

Кабан с размаху, от души всадил тяжелой монтировкой по чугунной урне. Раздался оглушительный, пронзительный звон, похожий на удар набатного колокола.

Толпа вздрогнула и инстинктивно обернулась на резкий звук.

— ВСЕМ СТОЯТЬ! — мой командный рык, отработанный на плацах, ударил по людям. Я поднял над головой мандат с фиолетовой печатью обкома. — Чрезвычайная комиссия! Аптека закрыта на санитарную инвентаризацию! Лекарства больше не выдаются! Весь фонд изъят для нужд инфекционных стационаров и скорой помощи!

В толпе повисла секундная, ошарашенная тишина, которая тут же взорвалась возмущенным гулом:

— Да вы что творите⁈ А нам подыхать⁈ Блатным всё отдаете⁈

— МОЛЧАТЬ! — я шагнул прямо в центр толпы, заставляя передних инстинктивно попятиться. — Кто сейчас дернется к дверям — будет оформлен по статье за мародерство и биотерроризм в условиях карантина! Пятнадцать лет лагерей! А перед этим поедет в инфекционный барак под конвоем милиции! Расходитесь по домам! Мойте руки с мылом, кипятите воду! Спекулянтов и паникеров будем расстреливать на месте! Вопросы есть⁈

Вопросов не было. Советский человек генетически, на подкорковом уровне привык подчиняться уверенной власти, которая говорит с ним языком приказов и расстрельных статей. Мужик в порванной майке злобно сплюнул, но от двери отошел. Толпа начала медленно, угрюмо, с глухим ропотом рассасываться.

— Работает, — с уважительным придыханием прошептал Кабан, не опуская монтировку. — Ну ты, командир, и гипнотизер.

— Это знание психологии масс, — я подошел к стеклянной двери и с силой забарабанил по ней кулаком.

Из глубины темного торгового зала, словно испуганная мышь из норы, вынырнул щуплый, лысеющий мужчина в помятом белом халате. Глаза у него за толстыми стеклами роговых очков бегали в панике.

— Открывай. Обком партии, — я прижал мандат к стеклу.

Мужик дрожащими руками зазвенел ключами, скинул дужку замка и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь, после чего моментально запер ее снова.

В аптеке пахло камфорой и валерьянкой.

— Товарищи… товарищи уполномоченные! — залепетал заведующий, вытирая лысину влажным носовым платком. — Слава богу, вы приехали! Меня бы убили! Разорвали бы на куски! Но я вам клянусь, у нас ничего нет! Тетрациклин, левомицетин — всё вывезли еще в обед по разнарядке облздрава! До последней ампулы!

Я неспешно прошелся вдоль пустых стеклянных витрин. Заложил руки за спину.

— Как ваша фамилия, уважаемый? — ласково поинтересовался я.

— З-зильберман. Аркадий Борисович…

— Так вот, Аркадий Борисович. Я сейчас не буду с вами играть в кошки-мышки. У меня в изоляторе заперты два десятка девчонок-комсомолок, и если хоть одна из них сдохнет от обезвоживания из-за того, что вы припрятали левую партию таблеток для своих барыг, я лично, своими руками, засуну вам в горло вон ту стеклянную колбу, — я ласково улыбнулся, но от этой улыбки аптекарь посерел. — Кабан, шмонай подсобку. Вскрывай всё, что заперто.

— Понял! — Серега радостно хрустнул шеей и двинулся к служебной двери, поигрывая монтировкой.

— Не надо! Стойте! — взвизгнул Зильберман, бросаясь наперерез Кабану и повисая у него на руке. — Товарищи, умоляю! Это бронь! Это неприкосновенный запас! Звонил Иван Ильич из горисполкома, приказал отложить для нужд госаппарата! Меня же в тюрьму посадят!

— В тюрьме, Аркадий Борисович, кормят макаронами с котлетами и там пока холеры нет, — философски заметил я, отодвигая его в сторону. — Так что считайте, что я вам жизнь спасаю. Показывайте закрома Ивана Ильича.

В тесной, захламленной подсобке, под ворохом старых списанных халатов и картонных коробок из-под гематогена, обнаружился аккуратный, перетянутый шпагатом деревянный ящик. Я подковырнул крышку.

Мой внутренний интендант ликующе потер руки. Внутри, ровными рядами, лежали заветные картонные пачки. Тетрациклин. Левомицетин. Фталазол. Фуразолидон. И несколько тяжелых коробок с ампулами хлорида натрия и глюкозы. Этого хватило бы, чтобы вылечить небольшую деревню. Аппарат горисполкома, видимо, планировал пережить эпидемию с максимальным комфортом.

— Выписывай накладную, — я бросил аптекарю блокнот. — Пиши: изъято в фонд Чрезвычайной противоэпидемической комиссии. Ордер я подпишу. И молись, чтобы я не рассказал Георгию Шавловичу о вашей тайной с Иваном Ильичом кооперации.

Зильберман, дрожащими руками, роняя ручку, выписал требуемую бумагу. Кабан, кряхтя от натуги и удовольствия, взвалил ящик на плечо.

— Служу трудовому народу, командир, — хохотнул он, вынося бесценный груз в УАЗик.

Теперь перед нами стояла следующая, не менее сложная тактическая задача: как передать медикаменты в наглухо закрытое, оцепленное внутренними войсками общежитие, не вступая в прямой физический контакт и не нарушая карантинный периметр. Второй раз за день меня вряд ли пропустят.

Мы подъехали и остановились поодаль. Затем пошли к зданию общаги не с парадного входа, где маячили срочники с карабинами, а с глухого торца, заросшего кустами дикой акации. Смеркалось, тени удлинились, играя нам на руку.

Я подошел к стене под нужным рядом окон. Запрокинул голову. Второе окно слева на втором этаже. Свет там не горел, но створка была приоткрыта.

Я сунул два пальца в рот и издал резкий, прерывистый свист с переливом.

Через десять секунд в темном окне показался лохматый силуэт Витьки. Он свесился вниз, вглядываясь в сумерки.