Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 6

Она будет потом даже обыграна в фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром». Как раз Ипполит будет дарить эти духи Надежде. В семидесятые годы этот альдегидно-цветочный аромат с нотами бергамота, ландыша, жасмина и сандала был страшным дефицитом и символом роскоши. В фильме будет показана белая коробочка, характерная для тех лет.

Я взял ее прохладную, слегка влажную ладонь, она даже не попыталась вырваться, только судорожно вздохнула, и вложил флакончик в тонкие пальцы.

— Это не взятка за кильку в томате, Светочка. Это просто… компенсация за то, что такой красивой девушке приходится дышать замороженным хеком. Спрячьте. И до встречи.

Я развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Спиной я чувствовал ее ошеломленный, горящий взгляд. Контрольный выстрел был сделан. Пусть теперь мучается догадками, кто этот странный парень из ПТУ, который чинит финские холодильники, рассуждает о звездах и дарит французские духи стоимостью в две ее зарплаты у фарцовщиков.

Выйдя на залитую весенним солнцем улицу, я полной грудью вдохнул апрельский воздух. Настроение было приподнятым, как перед удачно спланированным наступлением.

«Ну что ж, товарищ Ленин, — усмехнулся я про себя, глядя на огромный кумачовый плакат с профилем вождя на здании райисполкома. — Встретим мы твой столетний юбилей так, что весь район содрогнется. И начнем, пожалуй, с кулинарной революции».

Я засунул руки в карманы и неспешным, пружинистым шагом кадрового офицера направился обратно в ПТУ, насвистывая мотивчик «Yellow Submarine», который Витька Шуруп вчера пытался подобрать на гитаре. Жизнь налаживалась. И в этом 1970 году определенно был свой, неповторимый вкус. Вкус, который я собирался щедро приправить шафраном и хорошим табаком.

Обратный путь до родной «шараги» я проделал в состоянии легкой эйфории. Той самой, которая накрывает штабного офицера, когда сложная, многоступенчатая операция по снабжению вдруг складывается в идеальный пасьянс. Солнце пригревало совсем по-летнему, подсушивая последние лужи на щербатом асфальте. Из открытого окна «хрущевки» надрывался хриплый голос Высоцкого:

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а так…

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, —

Парня в горы тяни — рискни! —

Не бросай одного его:

Пусть он в связке в одной с тобой —

Там поймешь, кто такой!

Красота! Ну что там, как мой друган Шуруп поживает?

Территория ПТУ-31 встретила меня привычной какофонией: визгом циркулярной пилы из столярки, глухими ударами кувалды и матерком, висящим в воздухе плотнее, чем сизый дым от «Примы».

Я толкнул тяжелую дверь гаража. В нос немедленно шибануло смесью озона от сварочного аппарата, бензина и мужского пота. После аромата сирени и французских духов Светочки контраст был такой, словно меня из парижского салона швырнули прямиком в окоп под Гудермесом.

Витька Шуруп обнаружился возле нашего ГАЗ-51. Точнее, сначала я увидел пару ног в растоптанных кирзачах, торчащих из-под бампера, а затем уже на свет божий выкатился и весь мой верный Санчо Панса. Лицо его представляло собой абстрактное полотно, изрисованное отработкой и солидолом, но в глазах светилась неподдельная гордость.

— Готово, стратег! — хрипло доложил он, вытирая руки куском ветоши, которая была грязнее самих рук. — Карбюратор перебрал, жиклеры продул, зажигание выставил. Шепчет, а не мотор! Иван Степаныч приходил, слушал. Даже не орал почти. Сказал только, что я от мазута теперь до дембеля не отмоюсь. А ты чего принес? Где запчасть?

Я с деланным вздохом развел руками.

— Не было запчасти, Витя. Дефицит. Но зато я обеспечил нам надежные тылы. Ты уху любишь? Настоящую, из красной рыбы, с дымком, чтобы ложка стояла и янтарные круги по бульону плавали?

Шуруп нервно сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.

— Гендос, ты издеваешься? Я красную рыбу только на картинке в «Книге о вкусной и здоровой пище» видел. И то, там страница была супом залита.

— В эту субботу, боец, ты ее будешь есть. Причем в таких количествах, что…

Договорить я не успел. В дальнем конце гаража громко хлопнула дверь каптерки, и к нам, чеканя шаг по промасленному бетону, направилась весьма колоритная процессия.

Впереди шел мастер Иван Степанович. Он хмурился, тяжело ступая своими пудовыми ботинками, и всем своим видом выражал крайнюю степень недовольства. А вот за ним, словно на параде, вышагивал наш местный светоч коммунистической идеологии — комсорг училища Артур Залихватов.

Выглядел Артур так, словно только что сошел с плаката «Слава передовикам производства!». На фоне наших замурзанных роб его идеально отглаженная светло-голубая рубашка казалась вызовом здравому смыслу. Волосы прилизаны волосок к волоску (наверняка бриолином или сахарным сиропом нахреначил), на груди — рубиновый значок ВЛКСМ, а на ногах… О-о-о, на ногах у комсорга, яростно клеймящего западное мещанство, красовались дефицитные чешские полуботинки «Цебо» из мягкой кожи.

«Идет, как индюк по минному полю», — констатировал мой внутренний полковник, оценивающе прищурившись. Я неторопливо слез с верстака, машинально принимая стойку «вольно», сложил руки на груди.

— Вот он, твой Мордов, полюбуйся, — прогудел мастер, кивнув в мою сторону своей искалеченной рукой. — Как ни зайду — или языком чешет, или на гитаре бренчит. Мальцев один за двоих пашет.

Залихватов остановился в двух шагах от меня. Заложил руки за спину, копируя позу киношных начальников, и посмотрел на меня с нескрываемым презрением. В его девятнадцатилетней голове уже давно сформировался кабинет из красного дерева в райкоме, и мы, простые ПТУшники, были лишь ступеньками к его блестящей карьерной лестнице.

— Товарищ Мордов, — начал он поставленным, канцелярским баритоном, от которого у меня немедленно заныли зубы. — Пока весь советский народ, вся прогрессивная общественность готовится к достойной встрече столетия со дня рождения Владимира Ильича Ленина… Пока американские империалисты сеют смерть в Камбодже, а наши братья по классу борются за свои права… Ты, комсомолец Мордов, проявляешь вопиющую политическую близорукость и трудовую апатию!

Шуруп, впечатленный напором комсорга, попытался слиться с колесом «ГАЗона». Я же продолжал смотреть на Артура спокойно, с легкой полуулыбкой, не перебивая. В армии таких политруков я навидался на три жизни вперед. Они отлично умели толкать речи с трибуны, но при первых звуках артобстрела обычно теряли дар речи и координацию движений. А также от них начинало пахнуть далеко не «Шипром».

— Изучаю международную обстановку, товарищ Залихватов, — негромко, но веско ответил я. — Готовлюсь дать отпор империализму. Что конкретно от меня требуется? Давай без лозунгов. Суть задачи какова?

Артур поперхнулся заготовленной тирадой. Он не ожидал, что восемнадцатилетний лоботряс будет разговаривать с ним тоном старшего по званию. На скулах комсорга проступили красные пятна.

— Суть задачи? — процедил он, сузив глаза. — Изволь. Комитет комсомола постановил: в рамках Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника 18 апреля наше училище берет повышенные обязательства. Мы должны восстановить двигатель списанного ЗИЛ-164 для нужд подшефного колхоза «Светлый путь». Посевную им срывать нельзя.

Он театрально выдержал паузу и ткнул в меня пальцем с ровно подстриженным ногтем. Не обгрызенным, а именно подстриженным.

— И восстанавливать этот двигатель будешь ты, Мордов. Один. Чтобы делом, а не на верстаке, доказал свою сознательность. Срок у тебя до вечера субботы. Не заведешь мотор — вопрос о твоем пребывании в рядах ВЛКСМ будем ставить ребром. За саботаж, лень и разгильдяйтсво!

В гараже повисла звенящая тишина, прерываемая только далеким стуком молотков. Иван Степанович крякнул и раздраженно потер переносицу.

— Залихватов, ты палку-то не перегибай, — прогудел старый танкист, в котором проснулось чувство справедливости. — Какой один? Там блок цилиндров проржавел так, что в нем мыши гнезда свили! Движок заклинило намертво. Это работа для целой бригады мотористов на неделю, а не для одного пацана на два дня. Пупок развяжется его даже с подушек снимать!