Лоскутный мешочек тетушки Джо - Олкотт Луиза Мэй - Страница 17

– Я помогу тебе. Пошли скорее. А то ночь близко. И снега может нападать слишком много, – сказала Клякса.

И они пустились в путь. Торопливо, насколько позволяли короткие лапки. Но идти пришлось долго, а сумерки сгустились гораздо раньше, чем они увидели красный фермерский дом.

– Большое тебе спасибо, – поблагодарил котенок, когда они наконец достигли цели. – Теперь я в безопасности. Может, зайдешь и останешься на ночь? Моя мама будет рада видеть тебя. – И он потерся белой мордочкой о черную грудь Кляксы.

– Нет, это против наших правил – оставаться на ночь в чужом доме. Так что до свиданья, дорогуша!

И Клякса заковыляла обратно по заметенной снегом дороге. Она очень надеялась попасть в курятник, прежде чем его дверь запрут, поэтому шагала все быстрее и быстрее. Тьма сгущалась, лапки у Кляксы, пока брела она через снежные заносы, совсем замерзли. Между порогом и дверью амбара сквозь щель просачивался отсвет огня в очаге, однако внутрь Клякса войти не могла. Дверь уже заперли. И не найти ей было другого убежища, кроме ветки дерева, с которой давно облетели листья.

Слишком замерзшая и усталая, чтобы взлететь, Клякса прижалась поближе к свету под запертой дверью, дрожа, засунула голову под крыло и, стараясь не думать о холоде, льдистом ветре и усталости, ждала наступления утра, которого не суждено ей было дождаться. Утренний свет упал на нее, навеки застывшую под снежным покрывалом. Так что добросердечным детям фермера оставалось только со скорбными вздохами выкопать могилку для последней из незадачливого семейства Кудах.

Странный визит

Я порой задаюсь вопросом: о чем думают целыми днями все эти городские памятники и что, обладай они даром речи, сказали бы о нас и наших делах? Вот стою иногда перед ними и размышляю, не одиноко ли им? Может, они бы обрадовались, если бы мы, прохожие, поравнявшись с ними, приветствовали их, хотя бы кивком? Когда идет дождь или снег, мне хочется защитить своим зонтом их непокрытые головы. Особенно славному Бену Франклину. Становится жаль, когда высокое его чело, вместилище благородных дум, скрывается под слоем снега. Симпатию к этому старому джентльмену я испытываю с детских лет. С того самого времени, как узнала историю, которая стала одной из самых моих любимых. Будучи совсем еще молодым и небогатым, он однажды купил себе три большие булки. Две нес под мышками, а третью ел на ходу, шагая по Филадельфии. Этой трети от купленного ему показалось вполне достаточно, и, едва ощутив, что голод утолен, он без колебаний отдал две оставшиеся булки нищенке и ее ребенку. Если имеешь больше необходимого, поделись с обездоленным. Такого вот принципа придерживался всю жизнь замечательный Бен. И еще мне очень хотелось бы, чтобы он знал, сколь признательна я ему за вклад в типографское дело. Что стало бы с книгами без изобретенных им типографских станков?

Впрочем, мог ли он понять, отчего так пристально его разглядывает некая долговязая особа в большом капоре? Но он понимал, и мое внимание ему польстило, и он даже сумел сообщить мне об этом наистраннейшим способом, о коем вы узнаете далее.

Из окна мне отчетливо виден огромный позолоченный орел, венчающий купол Старой ратуши Бостона. Он сидит там с распростертыми крыльями, изо дня в день разглядывая прохожих, которые ему, видимо, с высоты представляются муравьями, снующими вокруг муравейников. Солнце очень эффектно играет на нем по утрам. Флаг весело колышется рядом, иногда шурша на ветру. А лунными вечерами бока величественного пернатого серебрятся. Когда идет дождь, он капель с крыльев не смахивает. И сколько бы ни стегали его метели, не в силах они нарушить его величавого спокойствия. Прятать голову под крыло ниже его достоинства. Он вечно невозмутим, вечно на страже, при свете дня и в вечерней тьме, как бдительный часовой на посту. Мне всегда нравилась одинокая эта птица. Я ощущала уникальность ее в мире пернатых и сожалела, что никогда орел не сможет повернуться ко мне и завести беседу, пока однажды не случилось такого, что я и представить себе не могла в самых смелых мечтах.

Стояла ненастная ночь. Задергивая штору, я попыталась разглядеть сквозь пелену метели пернатого своего соседа, но нисколько в этом не преуспела.

«Бедное мое золотце, – подумалось тогда мне. – Надеюсь, северо-восточный ветер не сдует его с насеста».

Я села у огня, взяла вязание и погрузилась в свои мысли, но готова поручиться, что не заснула, да и времени для этого просто не хватило бы. Стук в дверь раздался, по-моему, почти сразу же.

– Войдите! – крикнула я, совсем как мистер Эдгар По, когда к нему явился с визитом несимпатичный Ворон.

Но никто не вошел. Я направилась в прихожую посмотреть, в чем дело. Никого. Лишь моя карликовая пуделиха Джесси мирно спала на своей подстилке. Я вернулась к огню, но минуту спустя стук повторился. На сей раз куда громче прежнего и настолько отчетливо, что стало ясно: доносится он не от двери, а от окна. Я подошла, ожидая увидеть одного из знакомых мне голубей, подняла раму, и… что-то огромное и сияющее перепугало меня и почти ослепило.

– О мэм, не бойтесь, это всего лишь я, – произнесло нечто сиплым голосом.

Чуть успокоившись, я протерла глаза, и удивленному моему взору предстал золотой орел с купола ратуши. Не жду, что вы мне поверите, но искренне сожалею, что вам этого видеть не довелось. Уверяю вас, зрелище было исключительным. Как удалось ему втиснуться в мое окно, объяснить ни вам, ни себе не могу, но удалось же! И теперь орел величественно вышагивал взад-вперед по комнате. Золотое его оперенье шелестело. Сверкающие глаза внимательно изучали все, что оказывалось в поле их зрения.

Я застыла столбом, не зная, что делать, понятия не имея, зачем он явился, и терзаясь сомнениями, прилично ли будет предложить ему стул. Он настолько превосходил меня размерами, что спокойно мог бы уволочь под небеса в огромных своих когтистых лапах. Несколько опасаясь разделить судьбу Синдбада-морехода, унесенного волшебной птицей, я на всякий случай бочком-бочком переместилась поближе к двери, готовая кинуться наутек при первой же попытке гостя похитить меня или клюнуть. Он, однако, вел себя вполне мирно. Несколько раз взад-вперед прошелся от стены до стены, похоже благожелательно принимая мое почтительное молчание, затем остановился, вежливо мне кивнул и произнес вполне дружелюбно:

– Добрый вечер, мэм. Я прибыл, чтобы выразить вам почтение от лица старого Бена и справиться, как ваши дела.

– Очень вам обязана, сэр, – откликнулась я, – но позвольте узнать, кто такой этот старый Бен. Боюсь, не имею чести быть с ним знакомой.

– О, напротив. Имеете. Это Бен Франклин со двора ратуши. Вы хорошо с ним знакомы, и он пожелал, чтобы я от его лица принес вам благодарность за ваше любезное к нему внимание.

– Ах, как странно… – вырвалось у меня. – Не угодно ли вам будет сесть, сэр?

– Никогда не сижу. Только стою. – И огромный орел принял обычную свою позу возле очага, причем выглядел так эффектно, что я глаз не могла отвести от него. – О, вы часто именно так на меня и смотрите. Но не смущайтесь, пожалуйста. Мне это нравится, – благосклонно проговорил он, по-птичьи скосив на меня сверкающий бриллиантом глаз.

Я и впрямь изрядно стушевалась, но, видя такое его, явно дружеское расположение, набралась отваги, чтобы сказать:

– Не сочтите бестактным мое женское любопытство, но меня очень интересует, как это получилось, что, неотлучно прикованный высокими обязанностями к макушке ратуши, вы исхитрились оттуда отлучиться?

Он повел крыльями и даже вроде бы заговорщицки мне подмигнул:

– Мало же вы, люди, знаете о том, что происходит у вас под носом. Благослови вас, мэм, я покидаю насест свой каждую ночь, чтобы доставить себе наслаждение всяческими забавами. Это вполне орнитологично. Уж извините за такое выражение, которое, впрочем, в моих устах звучит гораздо уместнее, чем в человеческих.

«Какая веселая старая птица!» – подумала я, начиная все свободнее себя ощущать в обществе орла, и спросила: