Щучьи сплетни - Власенко Ольга - Страница 2

– Мертвые дома долго не падают, – ответил Андрей, пожимая плечами. Варя не нашлась, что сказать.

Что-то эдакое Андрей вообще говорил часто. Наверное, другой бэкграунд, рассуждала она и старалась не зацикливаться. Получалось плохо. По ночам в попытках заснуть она вертелась сама и вертела в голове все странные фразы, что говорил Андрей за день, препарировала их, как несчастную лягушку, расковыривала на слова, слоги и звуки. Потаенный смысл упорно не находился, и Варя продолжала делать ментальные заметки о каждом диалоге, который у нее случался с рыбаком.

Домики тонули в полях фиолетового иван-чая. Чуть дальше была церковь – покосившаяся громадина; кажется, чуть тронь неправильную балку – развалится. Эти церкви на Русском Севере, среди просторов полей и лесов, которые не охватить взглядом, казались Варе маяками посреди взбалмошных морских волн, только вместо волн – высоченная трава, цветные всполохи полевых цветов и в отдалении обязательно угрюмые хвойные леса. На острове лес тоже был, но малая цивилизация Вари ограничивалась парой километров от берега Онеги до волонтерских домиков. Дальше ходить было страшно, да и не нужно.

На пороге церкви Варя остановилась. Ступени были высокие и скрипучие, кое-где их подновили свежей древесиной, слишком светлой и гладкой – она выбивалась из основного темного массива церкви. Навес над порогом тоже был кривоватый – под стать шатровой восьмигранной колокольне, которая, как корона, высилась над церковью и уходила в тяжелое серое небо. Все наперекосяк, думала Варя, но во всем этом была какая-то настоящесть, которую она редко видела в вылизанных пределах МКАДа. Папе бы тут понравилось, решила она, прикрыв глаза и утопая в тишине вокруг. От этой мысли к горлу подступили слезы, и Варя сжала челюсти и покачала головой.

Тишина не была долгой – совсем скоро по двускатной крыше над порогом забарабанил дождь, и Варя быстро нырнула в потемки церкви. Та была классической корабельной формы: колокольня, трапезная, алтарное пространство. Внутри было темно и тихо, только голуби курлыкали и вили гнезда ближе к хорам и куполу.

– Маш? – позвала Варя, на цыпочках ступая по скрипучим и кое-где просевшим доскам. – Ты тут?

Под ногами хрустело: то ли облупившаяся краска, то ли еще какой строительный мусор вроде старого рубероида с крыши, который никто из предыдущих и уже уехавших волонтерских экспедиций не удосужился убрать. Варя на пару с Машей тоже не собирались этим заниматься – они тут, конечно, по работе, но по другой. Варя пересекла трапезную, по которой летала пыль, заметная даже в тусклом свете окон по бокам, и переступила порог нефа.

– Кхм-кхм, – громко откашлялась она, пытаясь привлечь внимание Маши. Та сидела у деревянного мольберта спиной к Варе, окруженная электрическим светом, дрожащим и изредка мигающим в полутьме. Солнечные батареи, которые питали лампы, фонари и аккумуляторы, давно бы следовало зарядить как следует, но солнце не выглядывало из-за облаков целый день, и лампы заряжались чересчур медленно.

В мерцающем свете Маша казалась Варе иконописцем на полях средневековых рукописей, только в современной интерпретации: ее кудрявые медные волосы торчали в разные стороны, едва сдерживаемые заколкой на затылке и массивными наушниками, из которых неразборчиво мурлыкала музыка, а сама она сидела в позе креветки, немыслимым образом подогнув под себя ноги. «Мне так удобнее», – сказала она, пожав плечами, когда Варя впервые увидела ее за работой. «А спина?» – «Чего только не сделаешь ради искусства». Уточнять, что ради искусства она сама бы вообще ничего не сделала, Варя не стала – только брови приподняла.

– Эй! – Варя аккуратно тронула Машу за плечо. Та вздрогнула от неожиданности и, сдвинув наушник с одного уха, повернулась. – У тебя еще не сдох телефон?

– Йоу, – отозвалась Маша. – Не, не ссы, у меня с собой пауэрбанок больше, чем трусов.

Варя коротко хмыкнула и покачала головой. Пауэрбанки в этой командировке и правда были на вес золота.

– Как оно?

– Да пишу вон потихоньку. Темно только ужасно! Если завтра не прояснится, буду, видимо, опять в потемках корячиться, – поморщилась Маша. – А текстик твой как?

– Скучаю по ноуту, – вздохнула Варя. – В заметках и от руки, конечно, вообще не прикол писать.

– Как в старые добрые, чего ты! Хоть не при свечах, и на том спасибо.

– У тебя удивительно низкая планка.

– Была бы высокая, я бы с Бали на фрилансе работала, – усмехнулась Маша и отложила кисть на подрамник мольберта. – А не вот это все. Но признай, что свой вайб тут есть!

– На тоненького, но допустим, – вяло согласилась Варя.

Маша улыбнулась ей уголком губ и посмотрела на плотный лист, небрежно пришпиленный кнопками к мольберту. Варя проследила за ее взглядом. Все эти дни Маша корпела над списком с иконы «Иоанн Предтеча – Ангел пустыни». Оригинал когда-то давно располагался на иконостасе в Мондине, но потом его забрала эрмитажная экспедиция – то ли из желания спасти из разрушающейся церкви, то ли для музейной коллекции. Оригинал волонтерам, конечно, не отдали, но сделать список никто не запрещал – а заодно попросить художников помочь с консервацией росписей на деревянных панелях внутри церкви. На листе Маши уже зеленели драпировки одежд Иоанна, то тут, то там были натыканы кустики на фоне.

– Красиво? – спросила вдруг Маша, поймав взгляд Вари.

– Похоже, – кивнула Варя на небольшое изображение оригинальной иконы, распечатанное на принтере и висевшее сбоку на мольберте. – Все еще не понимаю, зачем мучиться и рисовать это все тут, если можно в Москве, в комфорте.

– Да и текст ты бы могла написать в Москве, в комфорте, не? – иронично спросила Маша.

– Для текста нужна фактура, – пожала плечами Варя. – Пространство, атмосфера, понимание инфраструктуры тут, на острове.

– Точнее, ее отсутствия, – поправила Маша.

– Ну да.

– Ну вот мы с тобой и собираем. Ты фактуру, я атмосферу. Масштабы алтаря тоже хорошо вживую оценить, хотя муторно это все, не спорю. Но мне хотя бы особо не надо общаться с этим…

Варя нахмурилась:

– С Андреем?

– Ага, – кивнула Маша. Варя вопросительно изогнула бровь. – Да странный он какой-то. Иногда как ляпнет чего, я потом полдня пишу и думаю: это он просто деревенский, или поехавший, или взаправду тут чертовщина какая-то?

– Какая чертовщина? Тут церковь. – Варя обвела руками пространство. – Хотя в тишине и без интернетов у меня тоже немного того… Крыша если не едет, то подтекает чутка точно.

Маша рассмеялась. Ее смех пронесся по полупустому пространству и разбился под куполом, ненадолго зависнув там эхом.

– Он мне сейчас щуку показал на берегу, – продолжила Варя. – Мертвую. Из нее птицы гнездо сделали, представляешь? И она вот лежит, разлагается в ветках ивы, а глаза у нее мертвые и сухие. А птицам нормально. Домик новый. Андрей сказал, это мне для фактуры. А я эту проклятую щуку развидеть теперь не могу.

Маша обеспокоенно оглядела Варю.

– Треш, конечно. Меня, видимо, господь уберег. – Она обвела взглядом пространство церкви. – Ладно, давай закругляться на сегодня. Время православного спа.

Маша бодро вскочила с неустойчивого стульчика, промыла кисти в стеклянной банке, на которой еще угадывалась наклейка с надписью «Дядя Ваня», оставила их сушиться. В ее дерганых перемещениях Варе виделась еще и городская суета: быстрые, рваные движения, бегающий взгляд, будто залитый парой-тройкой слишком крепких дрип-пакетов с кофе, шебутные пальцы, перебирающие по невидимому сенсорному экрану. Варя и сама была такой, но за несколько дней на острове через силу старалась себя замедлить, примерить эту оболочку спокойствия в глуши, которая так шла Андрею и так нелепо смотрелась на них с Машей.

Тяжелее всего оказалось не проверять телефон каждые пять минут. Они, конечно, набрали пауэрбанков с лихвой, но смысла в них почти не было: связь ловила только на колокольне, а карабкаться туда в одиночку и в темноте не стоило, волонтеры так и не достроили перила за весенне-летнюю вылазку, первую в этом году.