Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 14

Такси до аэропорта, регистрация на ближайший обратный рейс – я делала всё на автомате, словно кто-то другой управлял моими движениями. Даже голос у меня был ровный, когда я просила билет. Только тряслись руки. Я судорожно сжимала их, пряча в карманы пальто.

В зале ожидания я села дальнем углу у окна, выходящего на взлётную полосу. Людские разговоры, смех, объявления рейсов – всё это было где-то далеко. Мне было всё равно. Я просто сидела, уставившись в одну точку на полу.

Он выбрал её. Он продолжит выбирать её. У них будет ребёнок.

Я и Стёпа теперь стали его прошлым. А там, впереди, – новая семья. Новая жена. Настоящая, по мнению Марины (а теперь, видимо, и по его). Та, что вытащит его с того света. Та, ради которой стоит жить.

И странно, в этот самый миг полного краха, пришло осознание: он выживет .

Он выживет. Потому что у него теперь есть для чего. Не для нас. Для неё. И для их ребёнка. Марина будет биться за него, как львица. Она вытащит. А я… я только тянула его назад, в вину и в боль. Я была якорем. А она – парусом. Им было куда плыть. А нам с ним – уже нет.

За окнами уже стемнело, я продолжала сидеть. Мимо проходили люди с чашками кофе, с бутербродами. Меня тошнило от одной мысли о еде. Внутри была такая пустота, что не хотелось ни пить, ни есть.

Я не плакала. Слёзы кончились. Сейчас оставалась только изматывающая, тихая агония осознания.

Мысли вертелись по одному кругу. Стёпа. Мой мальчик. Теперь он лишится отца по-настоящему. У того теперь будет другой ребёнок, другие заботы.

Моя мама, которая уговаривала меня простить его. И работа в «Хмельном». Этот бесконечный, бессмысленный конвейер, который теперь стал моим единственным будущим.

Наконец, объявили мой рейс. Я поднялась и пошла на посадку. В самолёте у окна, я смотрела на удаляющиеся огни Москвы.

Мы взлетели. Под крылом мелькали редкие огоньки, потом – сплошная темень. Я уставилась в своё отражение в иллюминаторе, наложившееся на эту тьму. Тусклое, пустое лицо призрака.

Я снова не знала, как жить.

В первый раз, когда он ушёл на войну, была цель: дождаться.

Потом, когда он предал, была цель: выжить, выстоять, развестись, вырастить сына. Были боль, злость, обида – они были топливом.

Сейчас не было ничего. Ни злости, ни слёз, ни обиды. Только огромная дыра в груди, которую я не знала, чем заполнить.

Глава 21

(Архип)

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Оно будто просачивалось сквозь толстый слой ваты, боли и оглушающей тишины. Сначала было только ощущение. Тяжесть. Каменная, неподъёмная, будто сверху привалили плиту. И тихий, равномерный писк где-то слева. Писк, который был единственной нитью, связывающей с реальностью.

Потом пришло понимание, что я лежу. На спине. И дышать тяжело. Каждый вдох давался с усилием, будто грудную клетку сдавили тисками.

Что… Где…

Мысль была вязкой, едва успев сформироваться. Я открыл глаза, яркая вспышка врезалась в мозг, пробуждая воспоминание.

Грохот. Рвущая на части волна. Огненный шквал, подхватывающий и швыряющий меня как щепку. Обжигающая, острая боль в груди. Удар о землю. Звон в ушах, заглушающий всё.

Поле. Дождь. Комья мокрой земли налипают на ботинки и тело. Дым, едкий, пахнущий гарью и металлом. Я попытался пошевелиться – тело не слушалось. Только правая рука ещё что-то чувствовала. Я опустил взгляд (как трудно было просто опустить голову), чтобы посмотреть на свою грудь. Камуфляж был тёмным, мокрым, и это тёмное пятно быстро расползалось.

Кровь.

Инстинкт, выдрессированный месяцами войны, сработал быстрее мысли. Правая рука, будто чужая, одеревеневшая, поползла к плечу. Пальцы не слушались, скользили по застёжкам. В голове, поверх нарастающего гула, зазвучал голос инструктора: «Надо надавить на рану. Сильнее. Чтобы остановить кровотечение».

Я нащупал липкую ткань и придавил. Чуть не взвыл от боли, она закружилась чёрными пятнами перед глазами.

Надя.

Имя всплыло из самого нутра, пробившись сквозь боль и страх. Яркая, как молния. Её лицо. Родное, любимое, с ямочкой на щеке, она стоит передо мной в своём белом сарафане и улыбается. Стёпа у неё на руках, прижимается к ней.

«Нет. Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста, не сейчас. Не хочу так».

Я просил своё слабое тело, Бога, вселенную.

Зажмурился, стиснул зубы, чувствуя, как силы утекают вместе с кровью сквозь пальцы.

Господи… – мысль была обрывистой, отчаянной. – Не за себя… Дай мне… ещё шанс. Один шанс. Увидеть их. Хоть раз. Объяснить… Попросить…

Я молился. Повторял раз за разом только одну просьбу. Ещё хоть раз увидеть их.

Шум вокруг стих нескоро. Сначала прекратился свист пуль. Потом и отдалились звуки работающих лопастей дронов.

Наступила зловещая, давящая тишина, которую я ненавидел больше всего. Значит, свои отошли, или враг перегруппировывается. Нужно ползти. К своим. Туда, где есть шанс.

Он оттолкнулся локтем от липкой земли. Тело пронзила судорога боли. Ещё раз. Ещё. Полз. Терял сознание на несколько секунд, может, минут – времени не существовало. Просыпался от того, что лицом уткнулся в землю, и снова отталкивался. Мысль была одна, навязчивая, как бред: «Надя. Стёпа. Домой».

Потом – голоса. Свои. Искажённые, но родные. – Батя! Жив! – Тащи его! Быстро! Кто-то грубо перевернул меня, сильные руки подхватили под мышки и под колени. Боль от движения была такой, что я снова отключился. В последнюю секунду перед тем как погрузиться в темноту, я успел подумать: «Надю… надо предупредить… волноваться будет…»

Дальше – провалы. Обрывки. Белый потолок, тряска вертолёта, склонённые лица в масках, резкий свет ламп. Ощущение, что моё тело – это чужой, разбитый механизм, который пытаются починить. Иногда сквозь морок доносились обрывки фраз: «…потеря крови…», «…осколок близко к аорте…», «…везти в Москву…».

Я не понимал, не анализировал. Просто существовал в этом полузабытьи, где единственной реальностью была тупая, разлитая по всему телу боль.

И вот сейчас. Я лежал в относительной тишине. Писк монитора стал привычным фоном. В воздух пахло больницей. Я смог наконец немного повернуть голову. Когда глаза привыкли, я увидел, что в палате был полумрак.

Женский силуэт, сидящий у кровати. Неясный, расплывчатый, будто в туманной дымке. Сердце дёрнулось радостно и сделало попытку, забилось чаще.

Надя.

Она приехала. Она здесь. Моя родная. Всё остальное – боль, раны, этот кошмар – отступило на второй план.

Правая рука, та, что была свободна от капельниц, лежала на одеяле. Я увидел, как женская рука накрыла её сверху. Тёплая, живая.

Прилив сил, дикий, последний, рванул изнутри. Он судорожно сжал её руку. И потянул к себе. К губам.

– Надя… – попытался сказать. Из горла вырвался лишь хриплый, едва слышный шёпот. Во рту всё пересохло, язык еле ворочался. – Род…ная… ты… при…ехала…

Силуэт у кровати приблизился, наклонился ниже. В полутьме я увидел склоняющееся ко мне лицо, тёмные волосы вместо рыжих. Карие глаза вместо синих.

Не Надины скулы, не её разрез глаз, не её губы. Карие глаза, полные слёз и какого-то странного, лихорадочного блеска. Марина.

Лёд. Резкий, пронзающий удар где-то между рёбер. Инстинктивно я попытался отдёрнуть свою руку. Но её пальцы сжались крепко не отпуская.

– Тихо, тихо, любимый, – прошептала она. – Это я. Марина. Надя не приехала. Я с тобой. Я тут уже несколько дней. Всё будет хорошо. Я никуда не уйду.

Я закрыл глаза, её рука продолжала сжимать мою руку.

– Зачем ты здесь? Я не просил.

– Прости, я не смогла смотреть, как ты умираешь. Я сделаю всё, чтобы ты выжил, родной.

– Надя...Надя где?

– Я же говорю...она не приехала.

Мне не нужна была Марина. Но она была здесь. А та, ради кого я хотел жить, чей образ вытащил меня с того поля, – её не было. И, судя по всему, и не будет.