Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 16

Следующий этап был обустроить квартиру. Она была практически пустой. Я сознательно не забрала из маминого дома почти ничего – ни самодельные полки, ни занавески в горошек, ни старый плед. Это были вещи той жизни, из прошлого.

Я купила самое необходимое: две кровати, диван, стол, детский стульчик. Всё новое, без истории, без призраков. Стены оставались пустыми. Я не вешала картин. Пусть будут чистыми. Мне хотелось пустоты, чистоты, свободы.

Переезд прошёл на удивление тихо. За один рейс перевезла свои скромные пожитки. Мама ехать с нами не захотела. Это была её принципиальная позиция – остаться в своём доме. Что ж, я не стала уговаривать её. С соседом, угрюмым, но работящим мужиком я договорилась без проблем.

Стёпа перенёс переезд как приключение, бегая по пустым комнатам и смеясь своим звонким смехом, который теперь отдавался эхом в этих голых стенах.

Его смех вселял в меня уверенность, что я всё делаю правильно.

Первая ночь на новом месте прошла хорошо. Стёпа, утомлённый, заснул почти сразу в своей новой кроватке. Я сидела на полу в гостиной, прислонившись к стене, и прислушивалась к тишине. Она была другой. Не деревенской, с потрескиванием печки и шорохом мышей за стенами, а городской – приглушённой гулом машин где-то вдалеке, равномерным гудением лифта в подъезде.

И самое главное в этой тишине не было Архипа. Ни его запаха, ни его тени в дверном проёме, ни памяти о его смехе на кухне. Была только я. Я даже сменила номер. Наверно, боялась, что Архип может позвонить. А может, боялась, что сама не выдержу и позвоню. Я отрезала себя от всех: от звонков Артёма, который мог повлиять на моё решение, от семьи Архипа, особенно от свекрови. Они прекрасно умели манипулировать и давить на совесть. Пусть лучше она звонит моей маме рассказывает, какая я неблагодарная, какая ужасная, что бросила её сына. А когда в сердце вновь закрадывалось сомнение о том, что я поступила слишком эмоционально и категорично, то напоминала себе, что у него теперь есть Марина и его ребёнок. От мысли о малыше, похожем на Архипа, у меня до сих пор прошибало холодным потом, а сердце сжимало в тисках.

На следующий день я повела Стёпу в новый сад. Он находился в соседнем дворе. Назывался «Солнышко». Небольшой, частный садик, на первом этаже новостройки. Светлые комнаты, новые игрушки, воспитательница с доброй, спокойной улыбкой. Когда я уходила, Стёпа, конечно, заплакал. Раньше бы моё сердце разорвалось от жалости и чувства вины. Сейчас я просто крепко обняла его, пообещала вернуться очень скоро, и твёрдыми шагами вышла за дверь.

А потом я сделала то, чего не делала уже несколько лет. Я пошла в торговый центр не за детскими вещами и продуктами. Я пошла за вещами для себя.

Сначала – в простой магазин одежды, не люксовый, но и не секонд-хенд. Я выбрала джинсы, которые сидели по фигуре, а не висели мешком. Три простые блузки – белую, синюю, серую. Тёплый свитер цвета бордо. Ничего кричащего. Всё – качественное, удобное, моё. Потом – в обувной. Сапоги на низком каблуке, в которых можно и по улице идти, и на работу. Я примеряла всё, стараясь оценивать не «понравится ли Архипу», а «удобно ли мне» и «модно ли это».

Следующая точка – салон красоты. Я не пошла на радикальные перемены. Записалась к мастеру, который просто привёл в порядок то, что было. Подровнял давно не стриженые концы, убрал седину (да, я её обнаружила, и это был ещё одно подтверждение того, что пора менять жизнь), сделал лёгкую, естественную укладку. Пока мастер работала над моими волосами, я смотрела в зеркало и видела, как понемногу исчезает образ замученной, потрёпанной женщины, а проступают черты… просто уверенной женщины, с прямым взглядом, с грустью в глазах, но живой. На которую хотелось смотреть.

Вечером я забрала Стёпу из сада. Он был чистый, накормленный и, кажется, уже немного освоился. Дома на новом диване, я включила ему мультики, а сама села рядом и достала ноутбук. Старенький, но работающий.

Я открыла сайты по поиску работы. Просматривала вакансии не кассиров или продавцов, с этим было покончено. Работать продавцом я больше не хотела. У меня было образование, был опыт, я быстро училась, умела работать. И достойна была большего, чем разливать людям пиво по бутылкам. Так, я говорила себе, когда снова начинала сомневаться, кто же меня, такую красивую, захочет взять на работу. Самоирония моё всё. Я искала нормальный рабочий график до шести, без физической работы, чтобы успевать забирать Стёпу, может даже записаться на какие-то курсы. Конечно, везде требовался опыт, которого у меня не было. Но я искала «обучение за счёт компании». Я составляла резюме. Честно писала про декрет и работу в «Хмельном». Но также писала про ответственность, умение работать в стрессе, про желание учиться. Я рассылала резюме десятками. И старалась мыслить позитивно и верить, что всё возможно, если сильно захотеть.

В итоге к концу недели я имела тридцать шесть отказов, заболевшего стоматитом ребёнка, который плакал и отказывался есть и снова рухнувшую самооценку. Быть позитивным человеком, оказывается, не так-то уж и легко. На часах уже было 22:00, Стёпа, наконец, присмирел, засопел, но я ещё по инерции продолжала гладить ему спинку, когда из коридора донёсся тихая мелодия вызова. Звонила мама. Мы созванивались с ней каждый вечер, чтобы ей не было скучно. Я заставила себя встать, снова натянуть улыбку и приняла видеозвонок. На экране появилось её лицо, а за спиной лицо Артёма.

Я тяжело вздохнула. Ну вот и началось, то, чего я боялась. Снова лекции или просьбы одуматься.

Глава 24

Время тянулось медленно, перемежаясь провалами, всплесками боли, лекарственного забытья и коротких, мучительных проблесков ясности. Я приходил в себя по кусочкам, как разбитая машина, которую пытаются завести. Сначала – только тупая боль во всём теле и понимание, что шевелить могу только пальцами правой руки. Потом – голоса врачей, склонённые лица, уколы, превращающие мир в вату. Потом – осознание: я в госпитале. В Москве. Значит, жив.

И с каждым возвращением сознания приходило и другое осознание – она здесь. Марина. Она была как тень. То подносила воды через трубочку, то поправляла подушку, то просто сидела, держа мою руку. Её прикосновения вызывали во мне не благодарность, а тихую, глухую ненависть. Я пробовал её прогонять, но она опять приходила. Будто лярва подцепленная с кладбища, вцепилась в меня и не отпускала.

Сегодня утром боль отступила настолько, что я смог сфокусировать взгляд. Свет из окна падал на стерильную белую стену. Я повернул голову. Она сидела там же, на стуле, с книгой. Вид у неё был не медсестры, а ждущей жены. С этим пора было заканчивать окончательно.

– Уходи, – голос прозвучал глухо. Она вздрогнула, захлопнула книгу и посмотрела на меня. – Что? Архип, ты очнулся? Как ты себя... – Уходи, – повторил я, впиваясь в неё взглядом. Каждое слово давалось тяжело, грудь болела, но я не мог молчать. – Твоя помощь мне не нужна.

Лицо Марины изменилось. С трогательной заботы оно сменилось на обиженное. – Архип, я никуда не уйду. Ты не понимаешь, в каком ты состоянии. Тебе нужна помощь. – Не твоя, – просипел я. – Убирайся. Найди себе другого уже.

Она встала, её глаза сверкнули. Подошла к кровати совсем близко. – Я не могу уйти. Потому что теперь я отвечаю не только за тебя. – Она положила руку на свой ещё плоский живот. – Я отвечаю за нашего ребёнка. Твоего ребёнка, Архип.

Мне показалось, что я оглох. Как тогда от взрыва. Только сейчас взрыв был внутри. Тихий, леденящий душу. – Что? – единственное слово, которое я смог выдавить из себя. – Я беременна. Твоим ребёнком. Вот почему я здесь. Я должна быть рядом с отцом моего малыша.

Мозг, затуманенный лекарствами, лихорадочно заработал. Я пытался вспомнить, когда допустил ошибку. У нас было всего пару раз. И каждый раз я пользовался презервативами. Каждый раз. Каждый. – Не может быть, – хрипло сказал я. – Мы предохранялись.