Островитянин - О' - Страница 23

– Ну надо же, – сказал Шон, – а мало других, кто выбросил такой ящик?

– Если и нашелся еще один такой дьявол, он такой же дурак, как и ты!

В этот раз она наконец допекла Шона по-настоящему – так, что пришлось соседям прийти разнимать их.

На следующий день Шон взялся за дело. Он притворился, что едет в Дангян купить муки на корм свиньям. Попросил немного платья у одного, немного у другого, а затем пустился в путь и не останавливался, покуда не добрался до города. Один родственник оплатил Шону расходы на дорогу, и с тех пор он никогда больше не возвращался домой.

Сборщик с севера

Однажды поздно вечером неожиданно задул очень сильный северо-западный ветер. Выглянул я на улицу, чтобы пройтись немного по гостям на ночь глядя, да поморщился от такого холода, вздрогнул и отпрянул обратно в дом.

– Не мог бы ты сделать мне одолжение, – попросила меня мать, – откажись сегодня от своих гулянок: ночь холодная, дикая. А в компании старого Томаса тебе будет веселее некуда.

– Так и сделаю, мама, – сказал я ей, подвигаясь поближе к очагу.

Томас Лысый отродясь не держал во рту трубки. Но клубы дыма из трубки моего отца в этот раз уступали только дыму от очага.

– А ты правда потратил на табак больше, чем двое остальных вместе взятых? – спросил я его.

Двое остальных – это старый Томас и моя мать, у которых никогда не бывало трубок.

– Потратил, и еще как, – согласился отец. – Эта трубочка обходится мне в пятьдесят пять шиллингов каждый год.

– Ладно, это долгая история, довольно о ней. А вот ты можешь мне рассказать, кто бил пристава с севера прутом в тот день, когда на берегу собирали овец?

– Как раз мне об этом стоило бы рассказать, – вмешался Томас. – Ведь прут, который свершил это дело, был в моей собственной руке.

– Благослови тебя Бог! – воскликнула мать, прерывая меня. – Мне много раз доводилось слышать про этот день, но я никогда не слыхала, ни кто это сделал, ни как.

– Да неужели? – сказал Томас. – Ровно за месяц до этого он собирал ренту, и я ее отдал. Разумеется, потому что сумел ее заработать, и он еще был мне премного благодарен за то, что ее получил. Но когда в этот самый день всех овец и баранов вывели на пляж, был у меня среди них один на примете – превосходный валух[62] размером с корову. И этот разбойник тоже высмотрел его среди всех прочих. Большинство овец уже согнали, когда какой-то человек подошел ко мне и сказал шепотом:

– Твой большой валух привязан среди овец бейлифа.

– Ты ошибся, – сказал я ему. – Я свою ренту выплатил в последний день, когда он был в деревне, а следующий месяц еще не прошел.

– А не пошел бы ты к дьяволу, я-то сам вчера ее выплатил. Твой баран привязан среди овец бейлифа.

– Но, Томаc, не хочу забегать вперед и прерывать твой рассказ, – сказал я ему, – однако, должно быть, это сильно тебя рассердило.

– Да я просто себя не помнил от ярости! И на того, кто мне это прошептал, я обозлился больше всех: решил, что он просто надо мной издевается, – ответил Томаc.

– Ну и, – снова оживился я, – что же ты тогда сделал?

– Я направился туда, где были привязаны овцы, и взял с собой большой прут с толстым концом. И как подошел к этому месту, так сразу увидал этого барана.

– Значит, тот, кто шептал, тебе не соврал! – сказал я.

– Ну конечно нет! – ответил Томас.

– И что же ты сделал потом? – спросил мой отец.

– Я наклонился, чтоб отвязать его поскорее, но, клянусь, это чудище бейлиф оказался рядом со мной раньше, чем я успел распутать барана хотя бы наполовину, и решительно велел мне держаться от него подальше. А я заявил, что это мой и я не хочу, чтоб его привязывали вместе с прочими овцами, потому как для этого нет никаких оснований; и если б я знал, кто его привязал, ему бы это просто так с рук не сошло. «Это я его привязал, – сказал пристав, – но не твое это дело, и не трогать этого барана я тебя тоже заставлю». И тут пристав вцепился в меня обеими руками, чтобы оттащить от барана.

– Небось опрокинул тебя вверх тормашками, – сказал я Томаcу.

– Клянусь, нет, – ответил тот. – Хоть он и был сильный, рослый детина.

– Ты тогда, должно быть, сильно разозлился, – сказал я.

– Никогда еще не бывал я в таком бешенстве, – подтвердил он. – И когда мне удалось снова схватиться за прут, то, думаю, первым ударом, какой я нанес бейлифу, я бы мог свалить с ног три команды гребцов, даже если бы в каждой лодке было по восемь человек. Потому что от первого же удара он рухнул навзничь и раскинул руки-ноги, да так, что все, кто там был, решили, будто он убился.

– Так ему и надо! – сказала моя мама.

Это был первый раз, когда я слышал, чтобы она пожелала кому-то плохого, но, конечно, только дурной поступок пристава по отношению к Томасу вынудил ее так сказать.

Когда пристав пришел в себя, он снова попытался привязать барана, но второй удар, что нанес ему Томаc, едва не свалил его замертво.

– Немного овец они забрали в этот день, – сказал Томаc, – потому что их предводитель совсем обессилел.

Потом все стали читать розарий, а когда закончили, Томас от души рассмеялся.

Глава восьмая

Сон. – Смерть тюленя. – Из моей ноги вырван кусок мяса. – Путешествие на Камень в поисках тюленьего мяса для излечения раны. – Команда лодки приходит домой в шторм. – Удивительный план капитана Диармада.

Сон

От шумной болтовни Томаса и чтения семейного розария у меня в эту ночь кружилась голова. Первый сон, который я увидел сразу же, как закрыл глаза, был кошмар. Я закричал так, что матери пришлось встать с кровати и подойти ко мне. Я доставил ей немало тревог, прежде чем рассудок у меня успокоился. Наконец удалось ненадолго заснуть, и это было уже глубокой ночью. Но хоть я и заснул, выспаться по-настоящему не вышло, потому что мне приснился другой нехороший и странный сон.

Вот какой это был сон. Я на пляже, и в высокой воде утром мне повстречалась великолепная самка тюленя. Но, поскольку мне нечем было ее убить, она от меня ушла. Наутро мать сказала мне, что ночью я кричал еще трижды. И если я и впрямь кричал, точно знаю, когда именно: думаю, в тот раз, когда упустил тюленя.

Утром следующего дня я отправился на пляж. Тогда настало время собирать удобрения, и потому я оказался там спозаранку. Про тот сон я не забыл, но не думал, что увижу тюленя, пока там буду. Я нес с собой отличные новые вилы, чтобы собрать побольше водорослей, все, какие попадутся. Итак, я оставил дом позади и направился на пляж.

Добравшись до водорослей, какие нанесло на верхнюю часть пляжа, я оперся грудью о небольшую насыпь, но было еще недостаточно светло, чтобы хоть что-нибудь разглядеть сверху, – и потому я двинулся вниз, пока не дошел до само́й гальки.

Там вдоль всего уреза высокой воды осталось немного сухих водорослей, которые я своими отличными новыми вилами перекидал и собрал. Даже немного гордился тем, как здорово управился с полезной работой, пока другие еще спят. Но, думаю, такая гордость у человека задерживается ненадолго, вот и у меня самого тоже.

Вскоре я услыхал, как кто-то ужасно чихнул за моей спиной. Это был какой-то жуткий чих, от которого я со страху едва не взлетел над всей Ирландией.

Рядом никого не было, в мою сторону тоже никто не шел, утро все еще было не слишком ясное. Я подумал: отчего бы мне не пойти в ту сторону, откуда доносился чих, и не посмотреть, что там, иначе никудышный из меня мужчина; к тому же у меня в руке такое великолепное оружие. Не успел я себя в этом убедить, как снова услышал: кто-то чихнул, а потом еще раз. Я быстро повернулся в сторону, откуда доносилось чихание, и, представь себе, увидел не что иное, как большого матерого пятнистого тюленя. Голова поднята, а тело вытянуто на гальке. Сердце у меня подпрыгнуло и заколотилось, но не от страха перед тюленем, потому что ты всегда в безопасности, стоит тебе только держаться от тюленя подальше и не трогать его. Но я испугался того, что у меня не выйдет его убить. В те времена люди предпочитали тюленя любой свинье, как бы она ни была хороша.