Островитянин - О' - Страница 25

– Положили ему на рану кусок тюленьего мяса, – напомнила мама.

– Такое может случиться, это верно, – сказал он. – Дьявол побери мою душу! Если только на «Черном вепре» (это было название лодки) стоит мачта, завтра к этому же самому часу будет тебе, молодец, кусок мяса другого тюленя для твоей берцовой кости! – пообещал Диармад Пчельник.

На рассвете, в самом начале дня, Диармад был уже у дверей. Его впустили.

– Как день? – спросил отец.

– Неплох, но и не слишком хорош. Совсем здорово будет, когда все наладится, и мы тогда подадимся на Камень, к западу. Может, нам там попадется много всякого, – сказал Диармад.

Все из команды лодки уже изготовились, и все толковали, что пора собираться к отплытию. Вскоре Диармад, перекусив, вернулся.

– Давай, выходи! – сказал он отцу. – Начало дня – самое лучшее время!

Отец высунул голову из двери:

– Боюсь, что этот день не выйдет уж больно хорошим. Небо на западе выглядит не очень.

– Раз такое дело, – заметила мать, – то и не надо вам туда ходить. Может, завтра день будет получше.

Тут в дверях появился сам Диармад:

– Верти твою душу лукавый дьявол! – крикнул он моему отцу. – Ну и что еще там тебя держит? Лодка уже придет на Камень, пока ты будешь тут канителиться!

– Он опасается, что день перестанет быть погожим, – сказала мама.

– Чтоб дьявол все это побрал, если «Черный вепрь» не рванет к западу на всех парусах! Покажи мне свою ногу, парнишка, пока я еще не ушел из дому.

Я развязал повязку и убрал кашу из льняного семени, которую приложили к ране для припарки.

– По мне, так лучше бы к ней кусок тюленьего мяса, – проворчал Диармад.

«Черный вепрь» вышел из гавани Бласкета с командой из восьми человек: четыре весла, два паруса, две мачты, две остроги. Дул резкий, сильный северо-восточный ветер. Это была отличная большая новая лодка, а все, кто состоял в команде, обучены своему делу и по морю ходили не первый день.

Быстро подняли два паруса, и лодка успела выйти в море еще до шторма. Один человек наблюдал за нею, стоя на холме с зажженной трубкой во рту, и «Черный вепрь» прибыл на Иниш-Вик-Ивлин прежде, чем трубка у него успела потухнуть. Человек на острове подумал сперва, что это останки корабля, потерпевшего крушение, которые сносит вниз течением. Потом у него мелькнула другая мысль: должно быть, половина людей на лодке мертвы, если только эта лодка из здешних мест. Он свесился по пояс с причала, потому что шел большой прилив, и сразу же задал им вопрос, что привело их сюда в такой день.

Диармад был на этой лодке переговорщиком и оказался человеком, подходящим для таких дел, потому что обычно заручался поддержкой своих маленьких друзей, какие у мужчины внизу сторожат ценное, чтобы добавили мощи его голосу. По-моему, на море стоит хвалить голос только тех переговорщиков, которые не пренебрегают подобной поддержкой.

– Вот что нас привело, – сказал Диармад человеку с острова, когда поведал ему всю историю. – И мы не покинем Камень, пока не заберем с собой то, зачем явились, – живым или мертвым!

– Клянусь своей душой, – сказал человек с Камня, – думаю, что работа тебе предстоит большая – больше любой, что ты переделал до сих пор.

Поднялся сильный ветер, а я тем временем ходил то в дом, то на двор. Нога у меня не болела, но в ней по-прежнему не хватало здоровенного куска мяса, такого, словно лошадь откусила от репы. Мама тоже бегала взад-вперед, как курица с яйцом, прислушиваясь к реву ветра, а через какое-то время сказала мне:

– Боюсь, моряки дорого заплатят за этот день из-за твоей ноги.

– Но ведь пока все не слишком плохо.

– Даже если так, все равно может быть опасно.

Как ни тревожился я за свою ногу, как ни боялся того, что мне придется ходить на деревянной, судьба «Черного вепря» и всех, кто был на нем, беспокоила меня гораздо сильнее – тем более что тогда был уже канун ноября.

Житель Камня пригласил команду с лодки в свой дом, и с его стороны это было доброе дело. Он предложил им еды, это само собой; выставил всю снедь, какая только нашлась в доме, и, когда с обедом было покончено, позвал нескольких наших пойти вместе с ним искать тюленя. Отправились четверо, и, хотя они осмотрели каждую дыру на острове, им не удалось найти ни единого тюленя.

Пришлось вернуться домой. Диармад поднял крик, что мальчик с больной ногой мог уже умереть. Пастух сказал, что осталась еще одна пещера, только, чтобы туда спуститься, нужна веревка длиною в двадцать саженей[64].

– А в доме есть какая-нибудь веревка? – спросил Диармад.

– Да, сынок, – ответил тот, – и в ней шестьдесят саженей. Такая всегда должна быть здесь, чтобы вынимать овец из трещин в скалах.

– Где веревка? – спросил Диармад. – Мы попробуем, и если у нас ничего не выйдет, тогда придется оставить это дело.

Он забросил веревку на спину и быстро вышел из дома, а вместе с ним все остальные. Капитана спустили вниз на веревке. Под мышкой у него была зажата палка, чтобы убить тюленя, а в зубах – нож. Спускали, пока капитан не оказался у входа в пещеру. Теперь веревку пришлось вытаскивать и спускать вниз еще одного человека ему в помощь. А тот, кто пришел ему на помощь, и был сам житель Камня.

Оба они отнеслись ко мне очень хорошо, и я оставался обязан им всем, что у меня есть, и всем, что когда-либо будет, покуда они были живы до самого дня, пока не оказались в Царствии Небесном среди святых. Они добыли тюленя и забрали его с собой. Добыв его, мужчины сказали, что ни одна открытая лодка не пройдет сейчас домой, в такой шторм. Диармад ответил, что если они поставят паруса, то лодка проскочит на восток так же, как и пришла с востока. «Черный вепрь» выбрался в открытое море и с первого захода в шторм капитан Диармад повернул его на Кяун-Шле, а со второго – направил в родную гавань. капитан не знал отдыха, пока не приладил кусок тюленьего мяса к ране у меня на ноге, и через неделю я был здоров, как ни в чем не бывало.

Глава девятая

Ведьмина дочь возвращается из Америки. Ее свадьба. – Мистер Барретт. – Затонувшая лодка. – Свадьба Короля. – Поэт О’Дунхле и «Бурая овца». – Бедному Томасу не суждено добыть две корзины торфа для старого осла.

Ведьмина дочь возвращается из Америки

Однажды в воскресенье пришла лодка из Дун-Хына. В ней была благородная дама. Никто не узнал, кто это, пока она не поднялась прямо к людям на берегу. И что бы вы думали, то была дочка нашей ведьмы, вся напомаженная!

Руки ей не прекратили пожимать до тех пор, пока они у нее едва не отвалились. На ней была богато украшенная шляпа, из которой торчало несколько перьев, золотая цепочка висела снаружи, поверх одежды, так, чтобы все видели. В руке зонтик от солнца, а говорила она с акцентом – что по-ирландски, что по-английски.

С собой она привезла несколько сундуков, набитых самыми разными вещами и, что всего лучше, кошелек золота из Штатов: проведя там больше семи лет, она оказалась достаточно хитроумной, чтобы это все накопить.

Никто, разумеется, не знал, кто этот чистопородный жеребенок. Несмотря на все шикарные тряпки, под ними по-прежнему не скрывалось ничего, кроме скелета. Особенной фигуры у нее и раньше не видали, а после семи лет в стране пота и крови выглядела она еще отвратительней прежнего. Многие пошли проводить приезжую в ее старую хибарку, но у той было с собой множество бутылок виски, и поскольку провожали ее по большей части пожилые женщины, то совсем скоро понеслись старые песни ирландского Юга и здравицы в честь той, что приехала к ним с подарками. Так провели они целый день без крошки съестного, потому что, закончив петь, каждая женщина пробовала немного пива[65], и все начиналось сызнова.

Так оно продолжалось, пока не подошел Инид[66], и едва только праздник закончился, история про янки появилась в газетах. Это, разумеется, была работа Томаса Лысого, говоруна, который знал все о звездах и о наших родных местах. Поскольку старая ведьма старалась свести меня со своей дочкой, еще когда мы были маленькими, теперь мне пришло в голову, что, возможно, она опять начнет ту же песню, а сейчас в этом не было бы ничего удивительного. Редкое дело: богатая женщина и все прочее – таких женщин было очень немного в те времена.