Островитянин - О' - Страница 43

В лодке нас было шестеро. Четверо сидели друг напротив друга. Со мной вместе на охоте из наших не оказалось никого, только парни и девушки с острова; и когда они добыли для меня дюжину кроликов, сказали:

– Пойдем домой, хватит с тебя на сегодня. Завтра мы тебе еще полные силки наловим.

Так я и сделал. В общем, мне было все равно, поскольку я почти не сомневался, что Диармад не станет сильно на меня сердиться. Мы едва покончили с едой, когда в дом вошли трое остальных – с богатой добычей. Их пригласили к столу, и аппетит у них был отменный, потому что охота и рыбалка очень хорошо его пробуждают. В доме на полу лежали охапки папоротника, и когда мы набили животы, растянулись навзничь прямо на них.

Только мы легли, как вошли Диармад и Керри – напарник дяди на охоте в этот день, и от Керри вообще ничего не было видно, кроме глаз, – столько на нем висело убитых кроликов. Но с трудом верилось, что с ним все тот же Диармад Солнце – такой он оказался чумазый, запачканный, оттого что сам лазил туда-сюда по всем норам, извлекая оттуда кроликов, в то время как Керри охотился с хорьком.

– Молодчина, дядюшка! – сказал я. – Честное слово, вот ты настоящий охотник, не то что я! У меня с самого утра всего дюжина кроликов.

Пока я все это говорил, он повернулся ко мне.

– Мария, матерь Божья! Да я прекрасно понял, что тебе попадется немного кроликов, – с той самой минуты, как увидел тебя в это утро в обществе юных девушек.

– Он добыл всего дюжину, – сказал один из парней, который хотел повеселиться за мой счет.

– Да, в самом деле мало, но ему еще повезло, – сказал Диармад. – Хорошо бы он сумел поймать вдобавок к ним еще хоть одного – для твоих славных сестер, – сказал Диармад, все еще смывая с себя грязь, прежде чем подойти к столу с едой.

Что там кролики – в тот день мне бы хотелось иметь такие прекрасные зубы, как были у Диармада, когда он принимался за еду. Даже через дверь был слышен хруст, с которым он разгрызал бараньи и кроличьи кости.

– Спой мне песню или еще что-нибудь, – сказал он, – пока я буду есть.

– Может, мне еще станцевать, пока ты доедаешь? – ответил я.

– Иди ты к дьяволу с такими шутками, – сказал он. – Спой лучше «День святого Патрика»[98].

Конечно, я не мог ему отказать. Кроме того, я хорошо знал, что кое-кто может начать отпускать шутки и, наверно, вся ночь пройдет, прежде чем любой певец в этом доме сможет хоть что-нибудь исполнить, а их было кроме меня еще двое: один – Керри, а другой – мой дядя Томас.

Я начал свою песню спокойно, мягко, нежно, и мне было так удобно петь, вытянувшись на спине и зарывшись в сухой теплый папоротник, откуда видно только мою голову, что я завершил песню, как раз когда дядя покончил со своей едой.

– Ну и порадовал ты меня, – сказал Диармад, вставая из-за стола, изо всех сил тряся мою руку.

Он отправился в другую комнату, где сидела хозяйка дома вместе с пятью дочерями. Как я уже упоминал в этой рукописи, ни в одном доме Ирландии не нашлось бы матери и пяти дочерей, что превзошли бы их красотой.

Юность прекрасна. Нет ничего столь же упоительного. В те мгновения я был уверен, что не было на всей земле ирландской ни лорда, ни графа счастливее меня. Не существовало для меня ни бед, ни тревог, ни печалей; я просто лежал, вытянувшись на ложе вроде того, какое было, наверно, у Диармайда О’Дывне, когда он бежал от преследования вместе с Грайне[99], – из зеленого камыша и тростника. Я был в чу́дной компании на морском острове; напротив меня, в другой части дома, собралась стайка юных девушек, и я не понимал, с небес, из другого мира или из этого доносятся их прекрасные голоса, и не знал, какой из них лучше.

Хозяйка дома тем временем стала курить табак. Набила свою трубку и протянула ее Диармаду. (Он изо всех сил затягивался из чужих трубок, но никто никогда не выпустил ни облачка из его собственной, потому что у Диармада ее просто не было.) Он не сидел на полу без дела, а принялся организовывать певцов. Когда каждый спел по песне, Диармад устроил танцы.

– Что-то ты уже давно молча валяешься, – обратился он ко мне. – Поднимайся да спляши мне разок. Выводи кого-то вон из тех замечательных девушек. Пусть кто-нибудь для них сыграет.

Отказывать ему с моей стороны было не дело, ведь он мог взбеситься, и тогда бы у всего дома испортилось настроение. Хозяйка начала напевать ритм, а лучше ее в этом деле женщины не было. Я, конечно же, выскочил вперед и позвал старшего сына хозяев, который к тому времени уже вырос. Мы сплясали рил[100].

– Молодцы, ребятки! Ну и ноги у вас! – похвалил Бродяга.

Мы продолжали так до тех пор, пока уже почти совсем не наступило утро, и тогда все пошли немного прикорнуть. День забрезжил на востоке, прежде чем кто-нибудь из нас проснулся. Диармад первым заметил рассвет и принялся раздавать пинки туда и сюда, переходя от человека к человеку и стараясь нас разбудить. Никто не хотел никуда идти, пока мы не поели. Было непохоже, что женщины станут помогать Бродяге, а потому он не очень-то радовался. Сам развел огонь и дал мне ведро, чтобы набрать воды. Высунув голову за дверь, я увидел, что голая земля заблестела от инея.

Вернувшись с ведром воды, я сказал, что земля покрылась инеем и что, наверно, никто не захочет высовываться за дверь по такой погоде.

– Да тебя, – ответил он мне, – ни в жизнь никакой холод не тронет, если живот у тебя полный, с каждого боку по молоденькой девушке, и еще одна спереди.

Огонь ревел в трубе, а над ним кипел котел воды, ожидая, пока в него положат кусок съестного, но женщины пока еще не просыпались.

– Что мы оба одним и тем же занимаемся? – спросил я дядю. – Шел бы ты будить женщин.

Диармад едва ли слушал меня вполуха, потому что скорее подошел бы к вратам ада, чем побеспокоил женщин, пока те спали. Бродяга боялся, что они сговорятся против него, и тогда уже весь Камень его возненавидит.

Я опять стал убеждать Диармада пойти туда, где спали женщины, и разбудить их. Ведь если он не пойдет, то охота в этот день у него уже вряд ли сложится. Дядя послушался меня и отправился к ним. Позвал старшую женщину, та очень быстро отозвалась и сказала, что уже одевается. Они вдвоем заложили в котел дюжину жирных кроликов и четверть овцы. Это был самый чудесный котел из всех, какие попадались на острове, и огонь под ним тоже прекрасный. После этого Бродяга почувствовал себя настолько же свободно, как оживленно перед этим суетился. Случись ему оказаться в чертогах рая вместо этого морского острова, он вряд ли чувствовал бы большее удовлетворение.

Мне пришлось еще раз сходить с ведром за водой, а другие мужчины, покуда готовился завтрак, рассказывали друг другу истории. Хозяин дома был на ногах уже довольно давно. Он едва только поздоровался с нами, как сразу ушел пасти коров и пока что не возвращался.

Подали еду, и мы принялись есть. Желтый кукурузный хлеб был немного жестковат, но у всех нас было достаточно зубов, чтоб его прожевать. Ни чая, ни сахара не было: в те времена о таких вещах и слыхом не слыхивали. Но когда все наелись досыта, кто-то зажег трубку, кто-то принялся насвистывать, кто-то напевать в ритм – и уж точно ни у кого не было ни малейшего желания покидать это уютное место.

– Давайте выходите уже, черти полосатые, – сказал Диармад.

Они выбежали так, будто он спустил на них свору собак. Все разбились в том же порядке, как и за день до этого, – на пары и тройки. Я решил пойти вместе с молодежью, как и вчера. Прежде чем я выбрался из дома, вернулся хозяин. Он присматривал за своей скотиной и обошел весь остров. Поймал шесть штук кроликов и, сопровождаемый собаками, нес их домой.

– Черт, – сказал Михял, самый старший из его сыновей. – Оставь этих кроликов Томасу!

Он имел в виду меня.

– Диармад вчера жаловался, что это из-за нас он поймал так мало кроликов. Говорит, что мы весь день друг с другом проплясали, – сказал парнишка.

– О, – ответил хозяин, – ну раз такое дело, будут вам кролики. По крайней мере пусть эти вот послужат вам добрым заделом. Кто знает, может, вы и сами столько же поймаете.