Зараза, которую я ненавижу (СИ) - Иванова Ксюша - Страница 18

Короче, как ни прискорбно, но меня просто использовали.

Впрочем, не прискорбно.

Я и сам использовал. И, может быть, даже более обидно.

Потому что этой «семьей» я пытался прикрыть дыру в душе от отсутствия Яськи.

Я ведь никогда, ни дня жизни без нее, не тешил себя надеждой не любить. Любил. И люблю.

И она — Зараза! Но Зараза моя. Дурная, глупая, склочная, безумная, но моя.

Которая от меня дочку родила.

И мне надо как-то всё сейчас наладить. Но я не понимаю, как.

Стучусь к Миланке.

— Нельзя! — пытается перекричать музыку она.

Стучусь еще раз.

— Прошу тебя, свали! — более агрессивно.

У меня даже злости на это ее «свали» не появляется. Мне всё равно. Ну, вот не стал я Миланке отцом! Не смог. Теперь хоть бы со своей родной дочкой этот шанс не упустить…

Стучу и открываю дверь.

— Ты? — сидящая на кровати в обнимку с подушкой Милана, пораженно распахивает заплаканные глаза. — Я думала, мать.

— Я зайду? — пытаюсь усмирить в себе неуместное раздражение за то, что эта девочка сотворила со мной, успокоиться и найти силы нормально поговорить.

Отворачивается, вытирая рукавами длинной кофты лицо.

— Уже зашел, — бурчит.

Сажусь подальше от нее — на стул возле письменного стола.

В комнате жуткий бардак. На столе вперемешку с учебниками и тетрадками — остатки еды в тарелках, бумажки, косметика, украшения. Кровать расстелена, вещи по ее краям раскиданы. На полу тоже полный бедлам.

— Чего хотел? — недружелюбно спрашивает она. — Мать велела с тобой без нее не разговаривать. Боится, что ты меня соблазнишь.

— А что ж тогда не увезла тебя подальше от меня, раз боится? Так и оставила в моей квартире…

Пожимает плечами.

— Некуда ей меня увозить. Да и не до меня ей…

Так и сидит, не поворачиваясь ко мне. Боится, что увижу ее ненакрашенной и опухшей от слез.

— Ты поэтому ревешь?

— Я не реву, — цедит сквозь зубы.

Тяжело вздыхаю. Ну, не знаю я, о чем разговаривать с девочками-подростками! И еще мне жутко хочется съехать в сторону той ночи, когда она пыталась меня соблазнить. Упрекнуть, поругаться, высказать. Но я чувствую, что нельзя. Не знаю, почему, но нельзя сейчас об этом с нею заговаривать!

— У тебя случилось что-то?

Всхлипывает, закрывает ладонями лицо, и плечи тут же начинают трястись.

И мне хочется пожалеть — я ж не чурбан бесчувственный какой-то! Но… В мозгу словно красное зажженное табло мигает надписью: «Не трогать! Опасно для жизни!»

— Милан, — очень стараюсь, чтобы мой голос звучал нормально, с сочувствием, по-человечески. — Если я могу тебе чем-то помочь… Ну, там, может, ты в долги влезла. Или тебя обижает кто-то… Короче, это я не потому, что хочу замять дело. Я с твоей матерью и вашей заявой на меня сам разберусь. Просто. Пока я могу, я готов помочь. Просто так.

«Потому что ты тут ревешь одна», хочется добавить мне. Потому что ребенок. Потому что мать там «деньги зарабатывает», а у этой, может, реально беда какая-то. Выхода сама придумать не сможет и сиганет откуда-нибудь с крыши.

Молчит.

Ну, я как бы и не ожидал, что расскажет.

Встаю. Иду на выход.

Завтра в участок на допрос вызвали. Адвокат, с которым советовался, сказал, что меня, конечно, здорово спасает тот факт, что Миланка — девственница. Но «совращение» все равно — дело неприятное и трудно опровержимое.

— Никита! — догоняет меня уже на пороге.

Обнимает со спины.

Ну, вот. И чо теперь?

Надеюсь, это не очередная попытка склонить меня к сексу?

Но не убираю руки. Хотя чутко слежу за ними — чтобы не переходили границу дозволенного.

Так и стоим. Плачет.

Пиздец. Что говорить? Что делать? Ну, будь это маленькая Розочка — я бы ни секунды не сомневался, повернулся бы, обнял, взял на ручки. Но тут это всё нельзя. С другой стороны, если отбросить мысли о том бреде, который они с Илоной на меня накатали, и просто воспринимать Милану, как… человека.

Снимаю ее руки с себя, оборачиваюсь, обнимаю.

— Ну, что там у тебя стряслось-то? Не реви, — глажу по голове, она ревет еще сильнее, надрывно, судорожно. — Всё можно решить. Всё, слышишь? А хотя… поплачь. Поплачь. Тебе легче станет. Потом всё расскажешь…

— Я деньги ук-к-крала! У учительницы нашей! А меня камера сняла. А потом эти деньги у меня Белов с Белопольским отобрали. А меня вычислили. Учительница сказал, если через две недели не найду и не верну, то в полицию заявит. А Белов — ее племянник… А там было всего двадцать тысяч, а она говорит теперь, что сто-о-о-о!

По сбивчивому рассказу хрен что поймешь. Но проблема вполне четко обозначается.

— Та-а-ак! — отстраняю ее от меня, заглядываю в глаза. — Идем на кухню. Завариваем чай. И будем думать. И давай, прекращай рыдать. Щаз прям, в полицию она напишет! Мы на нее сами напишем, куда следует!

Издает нервный смешок сквозь слезы.

Ну, вот, уже лучше.

Но вопросиков у меня просто вагон и валенькая тележка. И я их все задам.

27 глава

Честное слово, полчаса назад, после ухода Воронца, я хотела побиться головой об стену от беспомощности и порыдать от горя. А сейчас вот сижу с тремя моими «подружками», пью вино и едва сдерживаю хохот.

Потому что это еще те конспирологи!

— Ясенька с Розочкой поживут у меня на даче! Лучшего варианта ни одна из вас предложить не в состоянии! — вновь повторяет Макаровна. — Свежий воздух, лес рядом, овощи с грядки. И этот ваш… гад никогда в жизни их там не найдет!

Молчу. Возражать бессмысленно. Мои возражения все равно никто не слышит.

— Я всё понимаю, но не до такой же степени! — тут же вступает в разговор Серафима Гидеоновна. — Этому АДИЁТУ требуется дать бой! Таки да, именно бой! Пойти и заявить в прокуратуру на него — что алименты не плачены, что дочкой столько лет не интересовался.

— Симочка, в прокуратуре сразу же потребуют от Ясеньки доказательства, что она обращалась с требованием эти алименты начислить. А она не обращалась, — с таким видом, будто общается сейчас с малым ребенком, поясняет Макаровна. — А раз не обращалась, то, как говорится, на нет и суда нет.

— Макаровна, а скажи, как юрист, может этот ГАД забрать нашу Розочку? С точки зрения закона это возможно? — у Валюши взгляд тревожный и на глазах слёзы. И я, в который уже раз за свою жизнь, благодарю Бога за то, что в тот вечер, когда беременная убегала со двора Воронца, увидев его с другой, случайно встретила эту женщину, ставшую мне матерью, а Розочке настоящей бабушкой…

…Продрогшая, ревущая, сворачиваю в какую-то подворотню. Оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Никита отстал. Но он, кажется, быстро меня потерял из виду. То ли из-за того, что пьян, то ли потому, что не очень-то и хотел догонять.

Да ему теперь бегать за мной нужды нет. У него теперь есть другая женщина.

А мне куда податься?

Нащупываю в кармане последнюю тысячу. Это я кольцо материнское продала. Осталось вот только серьги, которые Воронец дарил, заложить, и у меня совсем больше ничего не останется. А что я буду делать, когда родится ребенок?

Словно в ответ на мои мысли, вижу на противоположной стороне улицы, на которую выхожу со двора, вывеску над входом «Ломбард». Ну, знак судьбы не иначе!

Перехожу дорогу. Захожу.

За перегородкой в окошке виднеются две склонившиеся надо столом головы с одинако седыми волосами.

Пока иду в их сторону, вытаскиваю из ушей подаренные Воронцом серьги.

— Твой Семён, Фимочка, ничего не смыслит в камнях, — заявляет одна из старушек.

— Не делай мне смешно, любезная Валюша, — абсолютно без смеха говорит другая. — Мой Симеон занимается скупкой и перепродажей исключительно золота и серебра. Ему камни твои без надобности!

— Камень в этом перстне — это благородный черный опал. Его цена достигает 4000 американских долларов!