Мой кошмарный роман (СИ) - Паршуткина Надежда - Страница 20

— Игнат… я сейчас… — выдохнула я, чувствуя, как волна поднимается всё выше.

Он не остановился. Наоборот, ускорился, углубил ласку, и меня накрыло с головой. Я выгнулась, ослепнув на мгновение от яркой вспышки удовольствия, и почувствовала, как он ловит мои стоны губами, продолжая ласкать, продлевая наслаждение, пока последние судороги не стихли.

Я лежала, тяжело дыша, и смотрела, как он поднимается надо мной. В его глазах плескалась та же нежность, то же обожание. Он наклонился, поцеловал меня — медленно, глубоко, давая почувствовать себя на моих губах.

— Ты такая красивая, когда кончаешь, — прошептал он. — Такая моя. Вся моя!

Я обвила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как его возбуждение касается моего бедра. — Я хочу тебя, — сказала я просто. — Прямо сейчас.

Он вошёл в меня медленно. Невероятно медленно. Заполняя до самого предела, давая почувствовать каждое движение, каждое биение своего сердца. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как хорошо, как правильно, и невыносимо прекрасно.

Он двигался во мне — медленно, глубоко, выверяя каждое движение. Его губы не отрывались от моей шеи, плеч, губ. Он шептал что-то на своём языке — древние слова, от которых по коже бежали мурашки, от которых внутри всё сжималось от сладкой истомы.

— Ты чувствуешь? — шептал он. — Чувствуешь, как мы связаны? Как бьются наши сердца в унисон?

Я чувствовала. Каждой клеточкой. Каждым нервом.

Он ускорился — чуть-чуть, самую малость, и внутри меня начало закручиваться новое наслаждение. Я застонала, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как напряжены его крылья.

— Игнат… я…

— Да, — выдохнул он мне в губы. — Со мной. Вместе.

И мы разбились о берег одновременно. Он застонал, вжимаясь в меня до предела, а я закричала, чувствуя, как его пульсации внутри вторит моим собственным судорогам. Мир взорвался миллионом искр, рассыпался, а потом собрался заново — только теперь мы были одним целым.

Я лежала, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как бьётся его сердце — так же бешено, как моё. Его пальцы гладили мои волосы, спутанные, влажные от пота. Второй рукой он обнимал меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь.

В ту ночь мы любили друг друга снова и снова. Не торопясь. Смакуя каждое мгновение. Иногда он был нежен, почти до слёз. Иногда — чуть требовательнее, но я знала: это не приказ. Это просьба. Мольба о том, чтобы я была с ним, чувствовала его, не отпускала.

Под утро, когда за окном начало сереть небо (здесь, в его мире, тоже наступал рассвет), он прижал меня к себе и прошептал.

— Спасибо.

— За что? — спросила я, уже проваливаясь в дремоту.

— За то, что ты есть. За то, что ты пришла. И за это… Я никогда не забуду. Как ты вошла. Как смотрела. Как любила меня сегодня.

— Я всегда тебя люблю, — ответила я, чувствуя, как сон забирает меня в свои объятия. — Всегда, слышишь? Никогда не сомневайся.

Он поцеловал меня в висок, и я уснула с улыбкой, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, а сердце поёт от счастья.

Я выиграла. Не битву с его ревностью — я выиграла его сердце. Окончательно и бесповоротно.

А в моём мире наступало утро, и Вика даже не догадывалась, какая ночь была у меня на самом деле.

Глава 20

Маша

Ещё неделя. Семь рассветов в моём мире, семь закатов — и полнолуние.

Игнат сказал, что создаст мост. Не просто портал — настоящий переход через зеркала. Я шагну в своё отражение и окажусь в его мире. Навсегда. Обратной дороги не будет. Он не говорил это с угрозой, просто констатировал факт: магия работает так, закон такой. И я разрывалась на части.

С одной стороны — он. Его руки, его взгляд, от которого внутри всё переворачивается. Его нежность, от которой хочется плакать и смеяться одновременно. Его слова: «Ты моя Истинная». Это звучало как клятва, как заклинание, как самое важное, что я когда-либо слышала.

С другой — мама. Её воскресные пироги, её ворчание, её тёплые ладони, которые гладят меня по голове, когда я болею. Вика, с её вечным бардаком и храпом по ночам. Моя маленькая, заставленная книгами квартирка, где каждая трещинка на потолке знакома до боли. Уютные московские вечера, когда за окном шум проспекта, а на кухне пахнет жареной картошкой. Вся моя жизнь. Вся.

Но если я не приду, он найдёт меня сам. Он же говорил. Стоял надо мной в том сне, смотрел своими чёрными глазами и сказал: «Я найду тебя, если придётся пройти через тысячу миров». И я знала — не угроза. Обещание.

Что хуже? Уйти добровольно, проститься с родными, сделать вид, что я просто исчезла? Или ждать, пока он явится в мой мир, и тогда уже объяснять маме, что её дочь выходит замуж за дракона из параллельной вселенной?

Я шла по городу, не замечая дороги. Снег летел в лицо колючими, злыми зарядами, ветер трепал, задувал за шарф, заставлял щипать щёки. Фонари разливали по сугробам тёплый оранжевый свет, превращая обычный вечер в открытку. Люди спешили мимо — укутанные, спешащие, с пакетами из магазинов, с сумками, с детьми. И никто из них не знал, что у меня в голове — война двух миров. Битва между долгом перед прошлым и любовью к будущему.

— Хочешь погадаю, милая?

Я вздрогнула так, что чуть не поскользнулась на льду. Обернулась.

Рядом, прислонившись к фонарному столбу, стояла женщина. Чёрные, как вороново крыло, волосы выбивались из-под яркого платка, тёмные глаза смотрели цепко, пронзительно, будто видели насквозь. Длинная юбка в пол, поверх — старенький, но чистый пуховик, на шее тяжёлые бусы, позвякивающие при каждом движении. Цыганка. Настоящая. Не из тех, что в переходах сидят с колодами засаленных карт, а из тех, что действительно видят.

— Что? — переспросила я, не сразу сообразив, что она обращается ко мне.

— Погадать, говорю, — она улыбнулась, и в улыбке мелькнуло что-то тёплое, почти родственное. — Вижу, тяжело у тебя на душе. Мечешься, как птица в клетке. Дай руку — расскажу, что ждёт.

Я замялась. Глупость же, правда? Гадания, цыганки, всё это чушь. Но внутри что-то ёкнуло. А чего я теряю? Вся моя жизнь сейчас — сплошное гадание, которое пошло не по плану с того самого момента, как я открыла ту дурацкую книгу.

— Давайте, — я стянула перчатку и протянула руку.

Она взяла мою ладонь в свои сухие, но удивительно тёплые руки. Склонилась, всматриваясь в линии. Её палец медленно водил по коже, она что-то бормотала себе под нос — слова на незнакомом языке, похожем на шелест листьев и плеск воды. Я стояла, затаив дыхание.

Потом она цокнула языком. Громко. С прискорбием. И подняла на меня глаза. В них было… сочувствие? Жалость? Что-то такое, от чего у меня кровь застыла в жилах.

— Жить тебе осталось мало, милая. Жалко мне тебя, — сказала она тихо, но каждое слово упало в тишину метели, как камень в чёрную воду.

— Что? — у меня похолодело внутри. — Это ещё почему?

— Через девять месяцев умрёшь, — она покачала головой, и серьги в ушах качнулись. — Вот родишь и умрёшь. Не сможешь остаться в живых. Ни ты, ни дитя.

Кровь отхлынула от лица так резко, что закружилась голова. Я отдёрнула руку, спрятала её за спину, будто это могло защитить от страшных слов.

— Так мне не от кого рожать, — выпалила я первое, что пришло в голову. Голос звучал хрипло, чуждо. — Нет у меня никого.

Цыганка усмехнулась — не зло, не насмешливо. Печально. Очень печально. — Есть, милая. Я же вижу. Через тебя целая жизнь проступает, другая. Скоро свадьба у тебя. А потом сразу и понесешь. Только не жить вам вместе долго.

У меня подкосились ноги. Я отступила на шаг, чувствуя, как снег предательски хрустит под подошвами. Мир покачнулся.

— Спасибо, — выдавила я и почти побежала прочь, сжимая перчатку в кулаке.

Она не крикнула вслед. Только вздохнула — и этот вздох я слышала даже через вой ветра, даже через стук собственного сердца.

До позднего вечера её слова стучали в голове тяжёлыми молотами. «Через девять месяцев умрёшь. Родишь и умрёшь. Не сможешь остаться в живых».