"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 140

Если экстракт токсичен для грибков, то плесень погибнет, и я потеряю единственную культуру. Но если токсичен, лучше узнать сейчас, на микродозе, чем потом обнаружить, что два лекарства несовместимы.

Я накрыл горшок и отодвинул в угол. Результат будет через сутки. Может, через двое. Плесень растёт медленно.

Я выпрямился и почувствовал, как из тела разом уходит всё напряжение последних двадцати часов. Ноги стали ватными, глаза жгло, и мир слегка покачивался, как палуба в слабую качку.

Нужно поспать хотя бы час. Хотя бы…

Я подошёл к окну. Утренний туман лежал между домами. Частокол темнел за ним неровной линией.

Крик ударил по ушам так, что инстинктивно схватился за край стола.

— Лекарь! К колодцу! Живо!

Я был у двери раньше, чем успел подумать. Копьё осталось у стены, я не стал возвращаться. Перескочил через порог, чуть не упал, выровнялся, побежал через двор.

Дрен стоял у колодца, опираясь на палку. В левой руке у него деревянное ведро. Лицо бледное, перекошенное. Рядом Горт, выскочивший из дома Аскера — видимо, ночевал при Варгане.

— Что? — Я подошёл, тяжело дыша.

Дрен протянул ведро.

Вода выглядела чистой — прозрачная, без осадка, без мути. Я наклонился, понюхал — ничего. Зачерпнул ладонью, поднёс к губам.

И замер.

Еле уловимый привкус, на самой границе восприятия. Металлический, как если лизнуть медную монету.

Я сплюнул. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Когда?

— Только что. — Дрен облизнул губы. — Набрал ведро, как всегда. Попробовал. И вот…

— Вчера пробовал?

— Вечером чистая была. Точно чистая — я не дурак, знаю, как вода должна быть.

Горт стоял рядом и переводил взгляд с меня на Дрена и обратно. Лицо белое. Он тоже понимал, может, не до конца, может, не в медицинских терминах, но понимал: что-то случилось с водой. С единственной чистой водой в деревне.

— Цвет? — спросил я, вглядываясь в ведро.

— Чистая, как всегда. Прозрачная.

Ещё не рыжая. Металлический привкус — это первый маркер. По записям Наро и по тому, что я знал о загрязнении подземных вод: сначала привкус, потом лёгкое помутнение, потом цвет, потом смерть. От привкуса до порыжения от трёх до семи дней.

Я набрал воды в ковшик и поставил на край колодца. Присел перед ним, положил ладонь на мокрый камень, и закрыл глаза.

Витальное зрение. Четвёртый выдох. Мир вспыхнул.

Вода в ковшике светилась бледным голубоватым свечением — живая, пригодная. Но в самой глубине, на дне ковшика, я разглядел тончайшие нити бурого цвета, как кровеносные капилляры в воспалённой ткани. Они пульсировали едва заметно, медленно, но пульсировали.

Мор добрался до глубокого горизонта. Не обрушился всей мощью, не отравил разом — просочился, как грязь просачивается через микротрещины в фильтре. Первые молекулы заразы пробили защиту, и каменный слой, который до сих пор хранил колодец чистым, дал первую, пока ещё крохотную брешь.

Я открыл глаза. Дрен и Горт смотрели на меня.

— Воду пока пить можно, — сказал, и собственный голос показался мне чужим, слишком спокойным для того, что я только что увидел. — Но кипятить обязательно каждую каплю. Даже для умывания. Горт, передай Кирене и всем остальным: сырую воду из колодца не пить ни под каким предлогом.

— А ежели… — начал Горт.

— Ежели не прокипятят, то заболеют. Через неделю вода станет непригодной совсем. Мне нужно время, чтобы найти решение.

Горт сглотнул и побежал через двор.

Дрен остался. Стоял, опираясь на палку, и молчал. Потом сказал негромко:

— Плохо дело, Лекарь?

Я посмотрел на ведро с прозрачной, чистой на вид водой, в которой, невидимые глазу, пульсировали бурые нити заразы.

— Таймер пошёл, — ответил ему.

Дрен не понял слова «таймер», но понял интонацию. Кивнул и заковылял к вышке, чтобы занять свой пост.

Я развернулся и пошёл к дому. Нужно продолжать работать — слишком рано отдыхать.

Глава 12

Глаза жгло так, будто под веки насыпали песка.

Я сидел за столом, опираясь локтями на столешницу, и пытался сфокусировать взгляд на горшке с плесенью. Донышко треснувшей склянки, которое использовал как лупу, дрожало в пальцах. Тридцать часов без сна — руки уже не слушались, мелкая моторика плыла, и приходилось прижимать запястье к краю стола, чтобы зафиксировать обзор.

Кристалл-медальон стоял вплотную к горшку, и его синеватый луч высвечивал поверхность жировой подложки резко, как операционная лампа. Я медленно провёл лупой вдоль края колонии, от центра к периферии, где вчера оставил мазок серебристого экстракта.

Грибница не отступила.

Край колонии, ближайший к маслянистому следу, выбросил тонкие белёсые нити, тянувшиеся к жирному пятну, как корни тянутся к воде. Я подвинул лупу ближе. Нити длинные, отчётливые, разветвлённые на кончиках. Мицелий пророс в сторону экстракта на полтора миллиметра за ночь, хотя обычная скорость роста этой культуры меньше миллиметра в сутки, я замерял трижды за последние две недели.

Откинулся на табуретке. Закрыл глаза на три секунды, потом открыл и посмотрел снова, убеждаясь, что усталость не рисует мне желаемое. Нет, нити на месте. Полтора миллиметра направленного роста в сторону стимула.

Дверь скрипнула. Горт протиснулся боком, прижимая к груди ведро с горячей водой и перекинув через плечо чистую тряпку.

— Компресс для Варгана, — объявил он шёпотом, видимо, решив, что я сплю. Увидел, что нет, и заговорил нормальным голосом: — А ты чего над горшком сидишь? Плесень сдохла?

— Наоборот.

Горт поставил ведро у двери и подошёл. Заглянул через моё плечо в горшок, прищурился.

— Вроде такая же, как вчера.

— Смотри на край. Вот здесь, — я показал палочкой, не касаясь культуры. — Видишь белые ниточки?

Горт наклонился. Сопел, щурился, морщил нос от грибного запаха.

— Ага. Тонкие, как паутинка. Вчера их не было.

— Не было — они выросли за ночь и растут в сторону вот этого пятна. Видишь масляный след?

— Это та штука, которую ты варил? Серебристая?

— Она самая. Экстракт серебристой травы. Я мазнул его рядом с плесенью, чтобы проверить, не убьёт ли он культуру — не убил. Наоборот, ускорил рост почти вдвое.

Горт выпрямился и посмотрел на меня с выражением, которое я научился распознавать: «понимаю, что это важно, но не понимаю, почему».

— Это хорошо или плохо?

Я потёр переносицу. Вопрос правильнее, чем мальчишка думал.

— И то, и другое. Садись, бери черепок и палочку — запишешь.

Горт метнулся к полке, достал глиняный обломок и заточенную палочку для письма. Сел напротив, прижав черепок к столу, как ученик, готовый к диктанту. Язык высунул от сосредоточенности — привычка, от которой я пока не отучил его.

— Пиши. Заголовок: «Серебряная трава. Тест совместимости».

Горт нацарапал первые слова. Буквы кривые, крупные, но читаемые — три месяца назад он не мог написать собственного имени.

— Дальше. «Совместима с плесенью. Стимулятор роста».

Скрип палочки по глине. Горт писал медленно, выводя каждую букву.

— «Опасность», — продолжил я, и Горт поднял голову. — Пиши: «Усиливает ВСЁ живое. Применять точечно. Только к здоровым тканям».

— Погоди… «Усиливает»… — Горт водил палочкой, беззвучно проговаривая слоги. — Вот. «Усиливает всо зивое».

Я посмотрел на запись. Три ошибки. «Всо» вместо «всё», «зивое» вместо «живое», и «точечно» он написал через «ш» — «тошечно», но даже так структура предложения была правильной, и это, если честно, было достижением.

— «Живое» через «ж», не «з». И «всё» с хвостиком сверху, мы это проходили.

— А, точно. — Горт исправил, сопя. — «Тошечно» тоже неправильно?

— «Точечно». Через «ч».

— Я ж так и написал.

— Ты написал через «ш».

Горт посмотрел на черепок, сравнил буквы, покраснел.

— Ну, похожи они!

— Похожи, но не одинаковы. Поправь.

Он поправил. Я проверил запись целиком — вполне сносно. Месяц назад за такой результат я бы выдал ему дополнительный кусок вяленого мяса. Сейчас мяса не было, поэтому ограничился кивком.