"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 151

— Договорились, — сказал я.

Аскер кивнул и повернулся к воротам.

— Дрен! Проведи их вдоль стены к южной стороне. Не касаться! Дистанция в четыре шага. Ежели споткнутся, пусть сами встают.

Дрен захромал к выходу, и женщина за воротами наконец позволила себе движение: плечи опустились на два сантиметра, как будто с них сняли невидимый груз.

Я вышел к ним.

Женщина посмотрела на меня молча, и в её взгляде я прочитал вопрос, который она не задавала вслух.

— Вас разместят у южной стены, — сказал я. — Там навес, вода, люди. Лекарства получите через щель в частоколе. За стену не заходить — это условие. Согласны?

— Согласны, — ответила она. Ни секунды раздумий.

— Как вас зовут?

— Лайна. Это мой отец. — Она кивнула на старика. — Борн.

— А мальчик?

— Ив. Соседский сын. Родители его… — она запнулась и закончила ровно: — не дошли.

Ещё один чужой ребёнок, идущий за чужой рукой, потому что своя оборвалась.

— Лайна, послушай внимательно. Мальчику я помогу, у меня есть средства. Твой отец…

Она подняла руку, останавливая меня.

— Я знаю. — Голос не дрогнул. — Он знает тоже. Мы три дня шли, и он всю дорогу повторял: «До стен дойду, а там ложись, старик, не мешай». Ему нужно… просто чтобы не было больно. Можешь это?

— Ивовая кора. Горький отвар. Снимет боль и жар.

— Этого хватит.

Она сказала это без слёз, без надлома. Сказала, как говорят люди, которые выплакали всё ещё в дороге и пришли к месту назначения сухими, лёгкими и страшными в своём спокойствии.

Старик поднял голову. Глаза жёлтые, мутные, но в них мелькнуло то же самое, что я заметил через витальное зрение и не смог объяснить: узнавание. Он смотрел на меня так, будто видел что-то знакомое.

— Лекарь, — прохрипел он, и слово вышло с присвистом, как воздух из проколотого мяча.

— Здесь.

Борн попытался улыбнуться, и у него получилось что-то вроде гримасы, в которой, однако, угадывалось подобие юмора.

— Молодой. Думал, постарше будешь. В Развилке говорили, в Пепельном Корне лекарь есть. Три деревни на восток шепчутся.

— Три деревни?

— Ну, две. — Борн закашлялся мокро, тяжело, и Лайна придержала его за плечи. Кашель стих, старик вытер рот тыльной стороной ладони, и на коже осталась тёмная полоса — не алая, а бурая, цвета ржавой воды. — Две, но я ж старик, привираю по привычке.

Дрен подошёл, держась на расстоянии, и молча указал направление. Лайна подхватила отца под руку, подросток Ив встал с другой стороны, и они двинулись вдоль частокола медленно, как процессия, в которой каждый шаг даётся ценой усилия.

Я стоял и смотрел, как они уходят, и думал о двух вещах одновременно.

Первая: Мор распространялся быстрее, чем я рассчитывал. Корневой Излом в двух днях пути на юг. Если оттуда добрались трое, значит, деревня на юге пуста. Мшистая Развилка на востоке пуста. Пепельный Корень зажат между двумя мёртвыми зонами, и кольцо сжималось.

Вторая: Лайна сказала «перестали быть людьми». Я не спросил, что это значит, а она не уточнила. Но в её голосе, когда она произнесла эти слова, было что-то, от чего волоски на предплечьях встали дыбом: не страх, а отвращение. Глубокое, первобытное отвращение человека, который видел нечто, нарушающее базовые законы естества.

Мор, возможно, делал с людьми что-то помимо ДВС-синдрома. И это «что-то» было достаточно жутким, чтобы женщина, прошедшая три дня через лес с умирающим отцом, предпочла не говорить об этом вслух.

Я вернулся за баррикаду. Аскер уже ушёл, оставив вместо себя паренька с луком. Тарек ждал на прежнем месте — у крыльца моего дома, и по его лицу было видно, что он слышал всё.

— Ещё будут, — сказал он.

— Знаю.

— Лекарь, на скольких тебя хватит?

Я не ответил, потому что ответ был прост и страшен: на стольких, сколько склянок гирудина в нише за полкой — на две. Может, на три, если растянуть. На четверых, если Митту станет лучше и он обойдётся без повторной дозы.

Тарек не стал переспрашивать. Он умел молчать, когда молчание было красноречивее слов, и я ему за это благодарен.

— Иди спать, — сказал я.

— Лекарь…

— Тарек. Завтра мне понадобятся твои ноги, твои глаза и твой лук. Выспись, пока можно.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом встал, закинул лук за плечо и пошёл к своему углу у ворот. На третьем шаге обернулся.

— Лекарь, у нас с утра Горт приходит за указаниями. Мне его будить или сам?

— Сам разбужу. Спасибо.

Тарек кивнул и исчез за углом.

Я остался один. Ночь уже легла на деревню — плотная, влажная, с далёким уханьем совы и ближним стрёкотом сверчков за частоколом. Факелы беженцев догорели, и единственным светом оставалось тусклое свечение углей в чьём-то очаге, пробивающееся через дверную щель.

Обошёл дом, нашёл место у южной стены, где земля была мягкой и тёплой от дневного солнца, которое сюда добиралось в полдень. Сел, скрестив ноги, положил ладони на колени. Спина прямая, глаза закрыты.

Двадцать минут — больше себе позволить не мог, утром придут Горт и Тарек, утром нужно будет осмотреть старика, подростка, проверить Митта и Сэйлу, приготовить новые порции отвара и бульона, решить проблему с истощающимися запасами.

Левая ладонь опустилась на землю. Пальцы вдавились в мягкий грунт, нащупали корешок — тонкий, живой, пульсирующий слабым витальным ритмом. Контур замкнулся мгновенно, привычно, как замыкается электрическая цепь при нажатии кнопки.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за пять секунд, и я направил поток по привычному маршруту: вниз по рукам, через ладони, в землю, обратно через позвоночник, к сердцу, и снова вниз, по кругу.

Малый Круг. Фаза пятая. Привычный контур, отработанный до автоматизма.

Но сегодня я не собирался повторять привычное.

Сместил фокус — вместо равномерного распределения потока по обеим рукам, ассиметричная циркуляция, семьдесят процентов в левую, тридцать в правую. Левая рука на земле, правая на колене. Поток уходил в грунт через левую ладонь, проходил через корешок, через сеть, возвращался через позвоночник, но вместо того, чтобы равномерно разлиться по телу, я направлял основную массу в грудную клетку, к сердцу.

Рубец отозвался тупой болью — знакомой, как зубная, когда язык трогает больной зуб: ноет, но терпимо. Фиброзная ткань на стенке левого желудочка — мёртвая зона, которая не сокращалась и не проводила импульсы. Рядом с ней, по краям рубца, клетки-пограничники: ослабленные, но живые. Именно на них я нацеливал поток, как нацеливают струю воды на тлеющий уголь, не заливая, а питая.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Каналы в плечах раскрылись свободно, без вчерашнего сопротивления. Правый канал, который утром гудел от перенапряжения после витального зрения, работал ровно, и я отметил это как хороший знак: тело восстанавливалось быстрее, чем неделю назад.

На сороковой секунде оторвал левую ладонь от земли.

Поток не оборвался.

Водоворот в сплетении продолжал крутиться — медленнее, слабее, но крутился. Энергия, накопленная за сорок секунд контакта, циркулировала по замкнутому контуру: сплетение — грудь — руки — сплетение. Без внешней подпитки, на собственных ресурсах тела.

Я считал секунды.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Тридцать. Поток ослаб, но не прервался. Рубец на сердце пульсировал тёплой болью, и по её краям я ощущал нечто, чему не мог дать точного определения: покалывание, как от затёкшей конечности, когда кровь начинает возвращаться в онемевшие ткани. Пограничные клетки реагировали на поток, и каждый сеанс культивации оживлял их чуть больше, расширяя зону живой ткани на микроны.

Сорок секунд. Пятьдесят.

Минута.

Полторы.

Две.

Поток начал рваться, как нитка, которую тянут слишком сильно. Я мягко опустил ладонь на землю, замкнул контур, и внешняя подпитка хлынула в каналы, как вода в пересохший арык. Тело выпило её жадно, и водоворот набрал прежнюю силу за три секунды.