"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 154

Три секунды наблюдения. Мицелий принял каплю. Угнетения нет, рост ускорился. Концентрация правильная.

Я выпустил вторую каплю, потом третью, на расстоянии в палец от первых двух. Каждый раз замыкал контур и проверял отклик: свечение, направление роста нитей, скорость впитывания. Алхимия в чистом виде — не заклинания и не магические формулы, а кропотливая работа на стыке биологии и интуиции культиватора, где инструментом служили не приборы, а мои собственные каналы, пропускающие поток энергии через живую материю.

На пятой капле остановился. Добавил зольный раствор по тому же принципу — четыре капли вдоль периферии, и витальное зрение показало ожидаемый эффект: мицелий на краях горшка уплотнился, конидии набрали цвет. Процесс пошёл быстрее.

Я разомкнул контакт и откинулся на табуретке. Глаза слезились, правый висок ныл, но руки были ровные, без тремора.

Восемь-десять часов. Если реакция продолжится с текущей скоростью, к вечеру колония дозреет до терапевтической плотности. Потом час на фильтрацию через угольную колонну, полчаса на разведение и у Сэйлы будет её доза антибиотика.

Горт сидел на полу у входа и наблюдал с выражением лица мальчишки, который смотрит, как кузнец куёт меч: понимает не всё, но чувствует, что происходит что-то важное. Его палочка для записей лежала на коленях, и я заметил свежие царапины на глиняном обломке, на который он записывал мои действия.

— Горт.

— Тут.

— Что записал?

Он поднял черепок, прищурился.

— «Кап-ля и-вы на край. По-том зо-ла. Пять раз и-ва, че-ты-ре зо-ла. Гриб стал гу-ще.» — Он прочёл по слогам, медленно, водя пальцем по строчке. Фонетическое письмо — кривое, с пропущенными гласными, но читаемое.

— Хорошо. Допиши: «Концентрация ивы слабая, цвет как чай». Если нальёшь темнее, грибница погибнет. Запомни это отдельно.

— Слабая, как чай. Темнее, погибнет. Запомнил.

— И ещё. Через два часа проверь горшок — не трогай руками, только смотри. Если по краям появится бурый налёт, позови меня немедленно. Бурый налёт значит, что я перелил, и грибница задыхается.

— А ежели зелёный?

— Зелёный хорошо. Зелёный значит, что растёт.

Горт кивнул с серьёзностью, которая была бы комичной на лице четырнадцатилетнего мальчишки, если бы от его внимательности не зависела жизнь женщины за стеной.

Скрипнула дверь. Я повернулся и увидел в проёме лысую голову Аскера, освещённую утренним светом. Староста стоял на пороге, не входя, и смотрел на стол, на горшки, на меня, на Горта с черепком. Его лицо было спокойным, непроницаемым, как всегда, но я заметил, что он задержал взгляд на горшке с грибницей дольше, чем на чём-либо другом.

— Горт, — сказал я. — Выйди.

Мальчишка подхватил черепок и юркнул мимо Аскера, как мышь мимо кота. Аскер проводил его взглядом, потом переступил порог. Дверь за ним закрылась с тихим стуком.

Он не сел — встал у стены, скрестив руки на груди, и несколько секунд молча разглядывал мою лабораторию: горшок с мицелием, склянки, угольную колонну, черепки с записями, кристалл-медальон, мерцающий синим светом на полке. Потом перевёл взгляд на меня.

— Мальчишка за стеной, — сказал он.

— Митт стабилизируется. Кризис прошёл.

— Я его видел утром. — Аскер помолчал. — Дышит ровно. Цвет нормальный. Пальцы розовые.

Я кивнул и ждал. Аскер не приходил ко мне с утра просто так, чтобы сообщить, что пациент жив. У него были вопросы, и он выбирал момент, чтобы их задать.

— Старик? — спросил он.

— Умер под утро. Лайна хочет отнести сама. Нужны двое, чтобы проводили до кладбища — не для помощи, а чтобы она не осталась за стеной одна.

— Дам Дрена и мальчишку Рыжего. — Аскер произнёс это деловито, без пауз. Смерть Борна не была для него событием, она была пунктом в списке дел. Он уже считал дальше. — Лекарь.

— Слушаю.

— Этот жив. — Он кивнул в сторону южной стены, имея в виду Митта. — Ты его вытащил из того, откуда не вытаскивают.

Это ближе всего к похвале, на какую Аскер способен. Я не стал благодарить, потому что староста не хвалил, а строил фундамент для следующего вопроса. Я ждал, и он не заставил себя ждать долго.

— Вода, — сказал Аскер. — Колодец. Утром набирал, уже пахнет железом — не сильно, но пахнет. Кирена тоже заметила, спрашивала.

— Знаю. Записываю каждый день. Привкус нарастает, но цвет пока не изменился. Это значит, что заражение идёт по глубокому горизонту медленнее, чем по поверхностным ручьям.

— Сколько?

— До чего?

— До того, как пить нельзя станет.

Я помолчал. Честный ответ был единственным, который Аскер принял бы.

— Неделя. Может, десять дней. Потом колодец станет опасным.

Аскер не моргнул, даже не кивнул — просто стоял и впитывал информацию, как впитывает её командир, которому доложили о количестве патронов.

— А то, что ты делал? — Он кивнул на склянку с серебряным экстрактом. — Трава в Жилу. Наро так делал, ты говорил. Три капли и Жила затихает на два дня.

— Да. Но это временная мера, как бинт на ране: кровотечение остановишь, но причину не уберёшь. Мор движется по корням, через водоносные слои, и серебряный экстракт замедляет его на конкретном участке, а не лечит всю сеть.

Аскер долго смотрел на горшок с грибницей, потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел: не уважение и не страх, а холодный, прагматичный расчёт. Он прикидывал мою ценность, как торговец прикидывает стоимость товара.

— Скольких ты сможешь вылечить? — спросил он. — Пятерых? Десятерых?

Вот он, вопрос. Я ждал его, только не думал, что он прозвучит так рано.

— Сейчас у меня ресурсов на двоих. — Не стал приукрашивать. — Сэйлу, если грибница дозреет к вечеру. И Ива, если я успею получить новую порцию антибиотика до того, как его состояние ухудшится. Третья ступень протокола — серебряный экстракт, есть в минимальном количестве. Хватит на троих, если экономить.

Аскер слушал молча. Его лицо не менялось.

— Но.

— Но антикоагулянт кончается. У меня два флакона. Один пойдёт Сэйле сегодня. Второй лишь резерв. Пиявки, из которых я его делал, отдали всё. В банке осталось четыре особи, но им нужно время восстановиться — минимум три-четыре дня.

— А новых взять?

— Ручей, где я их ловил, пересох. Лозы-паразиты перекрыли подход. Тарек пробовал, не прошёл.

— Другие ручьи?

— Есть. — Я посмотрел ему в глаза. — Болотце за Сломанным ручьём, в часе ходьбы к юго-западу. Тарек знает место. Там, если заводи не пересохли, пиявки водятся, но то за периметром, в Зелёном Поясе.

Аскер понял сразу.

— Ты хочешь выйти за ворота.

— Мне нужно выйти за ворота. Без нового запаса гирудина каждый следующий больной, который придёт к нашей стене, будет смотреть на меня, а я буду смотреть на него и разводить руками.

— Послезавтра, — сказал Аскер. — Тарек с тобой. Дрен на вышке. Горт в лаборатории, следит за этим, — он кивнул на горшок. — Кирена с Рыжим на стене. Остальные в домах. Два часа за воротами, не больше. Если через два часа не вернёшься, ворота закрою и не открою. Ясно?

Я хотел сказать «завтра», потому что каждый день без запаса антикоагулянта был русской рулеткой, но посмотрел на Аскера и понял: он не торговался — он давал мне то, что мог, и ни Каплей больше. Послезавтра, потому что завтра Лайна хоронит отца, Тарек нужен для сопровождения, а людей на две задачи одновременно у старосты нет.

— Ясно, — сказал я.

Аскер кивнул. Развернулся к двери и остановился, не дойдя шага.

— Лекарь.

— Что?

— Тот, которого ты вылечил, мальчишка. Когда встанет на ноги, его отец… этот, Дагон, он тебе должен. — Аскер говорил ровно, без нажима, как человек, излагающий очевидные вещи. — Мужик крепкий, руки на месте. У нас двое караульных, а третьего нет. Подумай.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась тихо, без стука.

Сидел за столом и думал о том, что Аскер видел дальше и быстрее, чем я. Пока я считал флаконы и часы до каскада, он считал людей. Дагон — здоровый мужчина, единственный из пришедших, кого Мор не тронул, это рабочие руки и пара глаз на периметре. Лайна — женщина, знающая лес, прошедшая три дня по Подлеску без поддержки, такие не ломаются и не сидят без дела. Даже Митт, когда встанет, это рот, который нужно кормить, но и руки, которые через месяц смогут держать мотыгу.