"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 166

Но нога подвернулась. Стрела сработала как распорка, ограничив подвижность сустава, и старик завалился на бок, продолжая перебирать ногами, как перебирает лапками жук, перевёрнутый на спину.

— Не убивать! — крикнул я, и сам не узнал свой голос — резкий, командный, голос хирурга, который видит, что ассистент потянулся к скальпелю не в ту сторону. — Мне нужен живой образец!

Бран поднялся с колена. Двое мужчин из зелёной зоны, разбуженные криком, выскочили из-под навесов — одного я узнал, им был молодой, жилистый, с повязкой на голове. Втроём они навалились на старика, прижав его к земле. Бран сел на грудную клетку, и я слышал, как рёбра под его весом захрустели, но существо продолжало шевелиться, его руки скребли землю, пальцы впивались в грунт, пытаясь подтянуть тело на восток, сантиметр за сантиметром.

Лайна принесла жилы. Связали руки за спиной, потом ноги, потом примотали к жердям навеса, как привязывают к столбу. Старик лежал на спине, смотрел в чёрное небо чёрными глазами и вибрировал.

Я стоял у щели и слушал этот гул, пока за моей спиной не раздался крик.

Не из лагеря — из другой части карантина, оттуда, где красная зона, где лежали восемь терминальных.

Мужской голос, хриплый от ужаса:

— Нет! Не трогайте! Не трогайте её!

Я побежал вдоль стены. Правое колено стрельнуло болью, частокол мелькал серыми полосами в лунном свете, и через десять шагов я добрался до второй щели, шире первой, через которую днём передавал лекарства для красных.

Отец девочки с чёрными руками стоял у края лежанок. Он прижимал дочь к груди, обхватив её обеими руками, и пятился к границе лагеря, к лесу. Девочка висела в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинута, русые косички болтались, чёрные руки свисали вдоль тела.

Он слышал крики, слышал слово «обращение», которое Лайна произнесла вслух, когда объясняла Дагону, что видела в Корневом Изломе и слышал, как вязали старика. Он понял, что его дочери грозит то же самое.

Дагон стоял между ним и границей лагеря, вытянув руки ладонями вперёд.

— Послушай, — говорил Дагон. Его голос был спокойным, размеренным, голосом человека, который провёл шесть суток в карантине и научился разговаривать с теми, кто потерял способность слышать. — Послушай, ты никуда не дойдёшь. Лес ночью, с ребёнком на руках. Твари. Газ в низине. Лозы. Ты умрёшь через час, и она умрёт с тобой.

— Она моя дочь! — мужчина хрипел, прижимая девочку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Вы её свяжете, как того старика! Привяжете к столбу и будете смотреть!

— Никто её не вяжет, — это Лайна, зашедшая со стороны. Её нож убран, руки пусты. Она двигалась медленно, как двигаются рядом с краем обрыва. — Лекарь ищет способ помочь. Он спас мальчика Митта, когда все думали, что тот мёртв.

— Митт был живой! — мужчина захлебнулся криком, и слёзы хлынули по его щекам. — Мой ребёнок… посмотри на её руки! Посмотри!

Он протянул девочку вперёд, и свет костра упал на маленькие ладони. Чернота поднялась выше запястий, добравшись до середины предплечий. Кожа блестела — натянутая, глянцевая, как мокрая кора.

Девочка не реагировала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, с паузами, которые становились длиннее с каждым циклом. Я видел это через щель, считая секунды между вдохами: четыре, потом пять, потом снова четыре. Центральная нервная система угасала.

— Послушай меня, — сказал я через стену, и мужчина замер, потому что голос из-за частокола обладал странной властью над людьми, стоящими по другую сторону.

Тишина. Костры потрескивали. Вибрация связанного старика гудела на самой границе слышимости.

— Я не могу пообещать, что спасу её, но могу пообещать, что попробую. У меня есть лекарства, которых нет больше нигде в радиусе шести дней пути, и знания, которых нет ни у одного алхимика, которого ты мог бы найти. Если ты унесёшь её в лес, она умрёт до рассвета. Если оставишь здесь, у неё есть шанс. Не гарантия, а именно шанс, и он мал, но есть. И мне нужно время, чтобы этим шансом воспользоваться. Время, которого у нас почти нет.

Мужчина стоял, прижимая дочь к груди, и его тело сотрясалось от рыданий, которые бывают у людей, привыкших не плакать при других. Дагон шагнул к нему и положил руку на плечо. Мужчина не сбросил, не ударил. Опустился на колени и лёг на бок, не выпуская ребёнка, свернувшись вокруг неё, закрыв собой.

Лайна принесла одеяло и накрыла обоих. Она не сказала ни слова, и на её лице стояло выражение, которое я видел один раз в другой жизни — у медсестры в онкологическом отделении: профессиональное сострадание, точное и бесслёзное.

Я отошёл от стены. Прижался спиной к брёвнам и посмотрел на переплетённое из корней небо.

Потом вернулся к первой щели.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно. Водоворот раскрутился тяжело, со скрипом, как раскручивается маховик, которому не хватает смазки. Каналы в предплечьях горели, но я направил поток к глазам и выжал из себя три секунды витального зрения.

Красная зона вспыхнула знакомой палитрой боли. Восемь тел на лежанках. Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, мальчик с синими ногтями, ещё двое мужчин, ещё одна женщина, парнишка лет шестнадцати с раздутыми венами на шее, и девочка в руках отца.

Я слушал их кровь.

Тон грузной женщины одинарный, тихий, угасающий. Она умрёт сама, без обращения — её организм сдастся раньше, чем мицелий успеет прорасти. Старик с желтушной кожей — тоже одинарный, но громче, его печень ещё боролась.

Мальчик с синими ногтями — раздвоенный. Два голоса — человеческий и чужой, переплетённые, как две нити в верёвке. Чужой голос тихий, пока ещё тихий, как тихи первые всходы в грядке, когда семя лопнуло, но стебель не показался из земли.

Парнишка с раздутыми венами — раздвоенный. Чужой голос громче, чем у мальчика. Мицелий рос быстрее, питаясь молодой, сильной кровью.

У девочки раздвоенный. Чужой голос почти такой же громкий, как человеческий. Двенадцать-восемнадцать часов.

Я разорвал контакт и сел на землю, потому что ноги отказались держать. Пульс стучал в висках — сто двенадцать, может, сто пятнадцать. Правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев, и я сжимал и разжимал кулак, пытаясь вернуть чувствительность.

Трое из восьми терминальных превращались в проводников. Через сутки или раньше в лагере будет три новых существа с чёрными глазами и чужой улыбкой, и каждое из них будет сильнее взрослого мужчины, и каждое попытается уйти на восток, к больной Жиле, утаскивая за собой тело, которое когда-то принадлежало человеку.

Часы тикали, и каждый удар моего собственного больного сердца отсчитывал время, которого у нас не было.

…

Рассвет сочился сквозь кроны медленно, как сочится гной из плохо промытой раны: сначала серое пятно на востоке, потом мутная желтизна, потом свет, от которого не становилось теплее в этом мире.

Я пришёл к Аскеру ровно через час после того, как небо залил свет от кристаллов.

На крыльце сидел Дрен, опираясь на палку, и когда я поднялся по ступенькам, он молча кивнул на дверь.

Аскер сидел за столом, над которым горела лучина, воткнутая в глиняную плошку с салом. Перед ним лежали четыре черепка, уложенные в ряд, как карты в пасьянсе, и на каждом я различил цифры — корявые, но аккуратные. Староста вёл учёт ресурсов по привычке, которая пережила все катастрофы.

Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел лицо человека, который не спал трое суток. Кожа серая, как древесная зола, глаза ввалились, мешки под ними набрякли тёмным, почти чёрным, и на щеках проступила щетина — редкая, седая, которой я раньше не замечал.

Но глаза были ясные.

— Садись, — сказал Аскер. Голос ровный, без следа усталости.

Сел на табуретку напротив. Колено скрипнуло, и я подавил гримасу.

— Рассказывай, — продолжил он. — Только цифры и только то, что я могу сделать. Про грибницу в мозгу и чёрные глаза уже слышал от Тарека. Он стоял на вышке и видел больше, чем мне хотелось бы.