"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 170

Отмерил экстракт костяной трубкой, набрав в широкий конец ровно столько, чтобы при наклоне из узкого вышли три капли. Развёл в кипячёной воде один к восьми: минимальная концентрация, при которой мох в моём домашнем эксперименте ответил бурным ростом ризоидов. Помешал палочкой. Жидкость стала мутноватой, с серебристым отливом, едва заметным на свету.

Горт стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

— Лекарь, а это для…

— Для девочки из красной зоны.

Парень замолчал. Потом спросил тихо, голосом, который в последние дни стал ниже на полтона, будто горло устало от крика:

— Поможет?

— Не знаю, Горт. Честно, не знаю. Но если не попробую, через двенадцать часов она станет четвёртой у столба.

Он кивнул, а я взял склянку и вышел.

Утро наступало медленно, свет сочился сквозь кроны косыми полосами, и воздух был холодным, влажным, с привкусом дыма и чего-то металлического.

У щели в южной стене я остановился. Прижался к брёвнам, заглянул.

Отец девочки сидел на земле, обхватив колени руками. Он не спал всю ночь — видел это по его лицу, серому, с запавшими глазами, с трёхдневной щетиной, из-под которой проглядывала кожа, натянутая на скулах так туго, будто черепу стало тесно. Девочка лежала рядом, укрытая шкурой, и её дыхание было неровным, с паузами по четыре-пять секунд, после каждой из которых грудная клетка вздрагивала.

— Дагон, — позвал я через щель.

Он появился через минуту. Из всех людей в карантине Дагон был единственным, кто не задавал вопросов «зачем» и «поможет ли». Он делал то, что я просил, с точностью, которая выдавала человека, привыкшего подчиняться внятным приказам, и в другой жизни я бы решил, что он бывший военный, но здесь это могло означать что угодно: охотник, стражник, караванщик.

— Новое лекарство, — сказал я, передавая склянку через щель. — Не гирудин, другое — серебряный экстракт, разведённый.

Дагон взял склянку и поднёс к глазам, рассматривая на свету. Его пальцы были в тёмных пятнах от чёрной жидкости, текшей из ран обращённых, и я подумал, что этот человек за шесть суток карантина контактировал с заразой больше, чем любой полевой хирург в земных эпидемиях, и при этом его тональность звучала ровно, чисто, без единого призвука болезни, как будто Мор обходил его стороной. Или как будто что-то в его крови не позволяло мицелию закрепиться.

— Как давать? — спросил Дагон.

— Палец в раствор, провести по губам четыре раза, не шесть — доза ниже, чем у гирудина. Потом пауза — сто секунд, считай про себя.

— Считаю.

— Если после сотого удара девочка задышит ровнее, дай ещё четыре раза. Если задышит хуже, остановись и позови меня.

Мужик кивнул, повернулся и пошёл к лежанке. Я видел, как он опустился на колени рядом с девочкой, как отец поднял голову, и на его лице не было надежды, только тот голод, который бывает у людей, увидевших проблеск света в абсолютной тьме и понимающих, что свет может погаснуть.

Дагон обмакнул палец в раствор. Провёл по губам девочки осторожно, снизу вверх.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно, водоворот раскрутился на третьем вдохе, и я выжал из себя витальное зрение, направив всю энергию к глазам.

Девочка лежала передо мной, как анатомическая схема, вскрытая светом. Сердце билось — маленькое, размером с кулачок, шестьдесят два удара в минуту, и кровь текла по сосудам, но не красная, не нормальная, а с прожилками чёрного, как река, в которую вылили чернила. Мицелий пророс по капиллярам рук до локтей, тёмной паутиной оплёл лучевые и локтевые артерии, добрался до подключичных, и от них вверх, по наружным сонным, к мозгу, где сплёлся в плотный кокон, обхвативший гипоталамус, как плющ обхватывает ветку.

Серебряный раствор впитывался через слизистую губ. Я видел, как он входил в кровоток — мерцающие, яркие точки на фоне тёмных нитей, и там, где эти точки касались мицелия, происходило то, ради чего я стоял здесь на коленях в утренней сырости.

Нити скручивались. Отдёргивались, как пальцы от раскалённой сковороды, и в этом движении была не боль, а что-то похожее на отторжение, как отторгает здоровая ткань инородное тело, выталкивая его воспалением и гноем.

Зона очищения расширялась от губ к горлу, от горла к грудной клетке. Капилляры в слизистой рта розовели, мицелий отступал из подъязычных вен, съёживался, и на секунду мне показалось, что это работает, что раствор затопит всю сосудистую сеть, доберётся до мозга и разорвёт кокон на гипоталамусе.

Кокон пульсировал тревожно. Чужой тон дрожал.

Потом нити перегруппировались.

Я видел это в реальном времени, и зрелище было завораживающим и ужасающим одновременно: мицелий отступил из мелких сосудов, бросив периферию, как армия бросает аванпосты при наступлении превосходящих сил, но отступил не в хаосе, а организованно. Нити стягивались к крупным артериям, обходили очищенные капилляры по коллатералям, находили обходные пути, как вода обтекает камень, брошенный в ручей. Кокон в мозге уплотнился, подтянул отростки к себе, стал компактнее и плотнее, и его пульс выровнялся — снова уверенный, снова глубокий.

Экстракт слишком разбавлен. Его не хватало, чтобы затопить всю сосудистую сеть одновременно, и мицелий это знал, как знает организм, что антибиотик кончится, если пережить первую волну, второй не будет.

Девочка дышала ровнее. Паузы между вдохами сократились с пяти секунд до трёх, и цвет её лица, серо-восковой ещё минуту назад, стал чуть теплее. Чернота на руках не отступила, граница между здоровой кожей и глянцевой чёрной коркой осталась на середине предплечий, но перестала ползти вверх.

Обращение заморожено, но не отменено.

Отец смотрел на меня через щель. Он, конечно, не видел того, что видел я, но видел другое: его дочь дышала ровнее, и этого достаточно, чтобы в его глазах появилось то выражение, от которого мне стало хуже, чем от любого диагноза, потому что это была надежда, а я знал, чего она стоит.

— Она поправится? — спросил он, и голос его был хриплым, сорванным, голосом человека, который не разговаривал двое суток.

— Я замедлил процесс.

Он ждал продолжения. Люди всегда ждут продолжения после слова «замедлил», потому что это слово подразумевает «но», и «но» — это то, чего они боятся и к чему готовятся одновременно.

— Чтобы остановить, нужна концентрация в четыре-пять раз выше. А для этого в четыре-пять раз больше травы, которая растёт только там, куда сейчас нельзя дойти.

Он опустил голову.

Дагон стоял рядом, сложив руки на груди.

— Повторная доза когда? — спросил он, и в его голосе была та же деловитая точность, что всегда, без тени эмоции, которая могла бы помешать работе.

— Через четыре часа. Той же концентрацией, те же четыре раза по губам. Хватит на два повтора, потом экстракт кончится. Всё, что останется — это замедление, которое даст мне время думать.

— Понял.

Я отошёл от щели. Ноги гудели, как гудят после двенадцатичасовой смены в операционной, и мне нужно сесть, но некогда.

— Горт! — крикнул в сторону дома.

Парень появился мгновенно, с палочкой для записей в руке, готовый, как секретарь перед диктовкой.

— Пиши.

Он присел на корточки, положил черепок на колено и поднял палочку.

— Серебряный экстракт замедляет обращение, но не останавливает. Записал?

— Угу.

— Для полного подавления мицелия нужна постоянная концентрация экстракта в крови. Для постоянной концентрации нужен источник серебристой травы. Источник — больные Жилы, за периметром, в зоне Мора.

Палочка Горта дрожала. Он записывал медленно, фонетическим письмом, которому я его научил, и каждая буква стоила ему усилия, но он не просил повторить и не останавливался.

— Замкнутый круг, — закончил я.

Горт дописал, посмотрел на черепок, потом на меня.

— Лекарь, а ежели замкнутый, то как же?..

— Круги размыкают, Горт. Для этого нужна точка разрыва, и мне нужно её найти.

Он кивнул, хотя явно не понял, и убрал черепок в мешок на поясе, где у него уже лежали три десятка пластинок с записями, рецептами, протоколами и списками мёртвых.