"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 175

За один день восемь человек принесли больше сырья, чем я собрал за две недели одиночных вылазок.

Я стоял перед столом в доме Наро, раскладывая добычу, и чувствовал то, чего не ощущал ни разу с момента попадания в этот мир — масштаб. Масштаб возможностей. Один человек с двумя руками — это бутылочное горлышко, через которое протекает тоненькая струйка спасённых жизней. Система из четырёх уровней — это уже конвейер, пусть кустарный, пусть на коленке, но работающий.

Горт сидел рядом, разделяя кору на порции, и его руки, перепачканные зелёным соком, двигались уверенно, без моих подсказок.

— Горт, — сказал я. — Сколько склянок гирудина сегодня?

— Четырнадцать, — ответил он, не поднимая головы. — Три пиявки сдохли, остальные живые, но вялые. Думаю, ещё день-два потянут, потом кончатся.

— Хватит. К тому времени подойдут новые из верховий.

Он кивнул, потом замялся, и я увидел, как его пальцы замедлились, как замедляются руки человека, который хочет что-то сказать и не решается.

— Лекарь, а та девочка… с глазами…

— Что?

— Горт, я разберусь.

Он промолчал и вернулся к коре.

Я взял склянку с грибным бульоном и понёс к щели.

— Дагон.

Мужчина появился через десять секунд, и в этой пунктуальности было что-то, похожее на мой собственный хронометраж: Дагон считал время не секундами, а шагами, и расстояние от любой точки лагеря до щели он знал до шага.

— Бульон для Сэйлы, полглотка каждые два часа.

Он взял склянку, посмотрел на свет, кивнул и ушёл.

Я прислонился к стене и закрыл глаза. Пульс — семьдесят два, ровный, без перебоев. Настой, сваренный вчера из домашнего листа, работал исправно, и сердце стучало в груди с тем механическим упорством, которое я уже перестал воспринимать как чудо и начал воспринимать как данность, что, вероятно, было самым опасным из всех моих заблуждений.

Через щель донёсся голос Лайны, деловитый и спокойный:

— Дагон, у третьего жёлтого ногти посинели на левой руке. Правая в норме. Пульс — восемьдесят четыре.

— Лекарь, слышишь? — крикнул Дагон.

— Слышу. Гирудин — четверть склянки, левая рука, втирать в запястье.

Пирамида работала. Лайна осматривала, Дагон передавал, я назначал, Горт готовил. Четыре уровня, каждый на своём месте, и поток информации шёл снизу вверх, а поток лекарств сверху вниз, и если бы кто-нибудь сказал мне месяц назад, что я буду строить полевой госпиталь в мире без электричества, без антибиотиков и без хирургических инструментов, я бы рассмеялся, а потом, подумав, согласился бы, потому что медицина начиналась не с томографов, а с рук, глаз и умения слушать.

…

После полудня я перешёл к красной зоне.

Она занимала дальний угол навеса, отгороженная от жёлтой зоны верёвкой с привязанными тряпками, импровизированный биологический барьер, не способный остановить ни бактерию, ни споры, но обозначавший границу, которую здоровые пересекали только по необходимости.

За верёвкой лежали семеро.

Утром было девять, но грузная женщина из последней партии беженцев умерла перед рассветом тихо, во сне, и Лайна обнаружила это только по остывшему лбу, когда делала утренний обход. Старик с желтушной кожей продержался до полудня: Бран нёс его к яме на руках, и кузнец шёл ровно, не горбясь, а лицо его было каменным, как будто он нёс не тело, а бревно для стены, и в этой нарочитой бесстрастности было больше уважения к мёртвому, чем в любых словах.

Третья — женщина средних лет из последней группы, чьего имени я так и не узнал, ушла между обходами. Лайна накрыла её шкурой и не доложила Дагону, а доложила мне.

Оставалось шестеро, и каждый из них был приговором, который я вынес вчера при триаже, когда развёл руки и сказал «паллиатив», что на языке любой эпохи означало одно: мы сделаем так, чтобы было не больно, но мы не будем делать так, чтобы вы выжили, потому что ресурсов на это нет.

Девочка лежала с краю. Шкура сбилась к ногам, и я видел её руки, чёрные до локтей, с глянцевой коркой, похожей на обожжённую кору, и граница между живой кожей и мёртвой проходила ровной линией, как проходит линия прилива на песке, и за ночь эта линия сместилась вверх на два пальца.

Отец сидел рядом. Он держал в руках миску с кашей и ложку, и кормил дочь с терпением, от которого у меня сжималось горло: подносил ложку к правому уголку губ, потому что левая половина лица уже не слушалась, ждал, пока она прожуёт, подносил снова. Девочка ела медленно, правый глаз смотрел на отца, а левый — чёрный, гладкий, без зрачка и радужки, смотрел сквозь стену, сквозь лес, на восток, где пульсировала больная Жила.

— Папа, — шепнула она, и её голос был тонким, как скрип ветки на ветру. — Больно.

Отец опустил ложку. Его рука дрожала, и каша расплескалась по краю миски, но он не заметил, потому что смотрел на дочь, и на его лице была та смесь любви и бессилия, которая не имеет названия ни на одном языке, потому что язык для неё ещё не изобретён.

— Где больно, маленькая?

— Везде, — прошептала она и повернула правый глаз ко мне.

Я стоял у щели, и она меня видела, она знала, кто я такой, потому что за неделю карантина даже шестилетние дети выучили, что голос из-за стены — это Лекарь, и он даёт горькое, от которого становится лучше.

Замкнул контур. Правая ладонь в привычную лунку на корне, левая на бревно — водоворот раскрутился за два вдоха, и витальное зрение залило мир светом, от которого я вздрогнул.

Два голоса в одном теле, и я слышал их оба. За ночь баланс сместился ещё на три-четыре процента в сторону мицелия. Кокон в гипоталамусе уплотнился, подтянул отростки из периферии, и теперь выглядел не как плющ на ветке, а как паук в центре паутины, компактный и контролирующий. Серебряный экстракт, введённый утром через Дагона, замедлил продвижение нитей, но не остановил: мицелий просто перешёл в режим осады, обходя очищенные капилляры по коллатералям и медленно, по миллиметру в час, наращивая плотность кокона.

Я отпустил контур.

У меня оставалась одна доза серебряного экстракта, последняя. Я отмерил её костяной трубкой, развёл один к четырём и передал через щель.

— Дагон, для девочки. Шесть раз по губам, не четыре.

Он взял склянку и ушёл — я не стал смотреть, как он наносит раствор, потому что знал, чем это кончится: экстракт купит ещё восемь — десять часов, после чего серебро в крови упадёт ниже порога, мицелий возобновит экспансию и к утру завершит захват гипоталамуса, и тогда девочка, которая шептала «папа» и «больно», станет пятым узлом в сети, которая и без того знала наш адрес.

— Лекарь.

Бран стоял у стены, и его голос шёл не через щель, а поверх неё: кузнец достаточно высок, чтобы смотреть через заострённые верхушки частокола.

— Слушаю.

— Народ видит, как ты лечишь жёлтых, — сказал он, — Видят, как розовеют пальцы. Как дети начинают есть. Но они также видят красную зону, Лекарь. Видят, как ты проходишь мимо и ничего не делаешь. Видят, как Лайна накрывает лица шкурами.

Он замолчал. Его руки лежали на верхнем бревне частокола — широкие, с мозолями, которые покрывали ладони сплошной бронёй, и в свете дня я увидел на его правом запястье старый ожог, гладкий и белый, как шрам от расплавленного металла.

— Сколько ещё, — продолжил Бран, — прежде чем кто-нибудь решит, что тебе всё равно?

— Мне не всё равно.

— Я знаю. Потому и говорю тебе, а не им.

Посмотрел на него через частокол, и на секунду мне показалось, что я стоял не перед деревенским кузнецом в мире без электричества, а перед старшей медсестрой реанимации, которая приходит к молодому хирургу после тяжёлой смены и говорит то, что он не хочет слышать, но должен.

— Бран, я не прохожу мимо, — сказал ему. — Я выбираю, кого могу спасти. Это самое тяжёлое, что делает врач. Не лечить, а решать, кого не лечить. У меня есть ровно столько лекарства, сколько есть, и если я разделю его на всех, оно не спасёт никого, а если сконцентрирую на тех, у кого есть шанс, то спасу шестнадцать из двадцати трёх. Это арифметика, Бран, и она паршивая, и я ненавижу каждую цифру в ней, но другой у меня нет.