"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 185

Дрен крикнул сверху:

— Ещё двое вышли с юго-востока! Двадцать шесть теперь!

— Аскер, — позвал я.

Он стоял у ворот, наблюдая, как Бран организует ночную смену. Повернулся.

— Их становится больше. Двое подошли только что. Будут ещё — сеть стягивает всех, кого может, к деревне. Засыпка рва — это временная мера. Нужно другое решение.

— Какое? — спросил он.

— Я пока не знаю. Дай мне ночь.

Аскер кивнул и вернулся к воротам.

Я стоял у стены, прислонившись спиной к шершавому бревну, и чувствовал сквозь рубашку вибрацию, и тогда из-за стены, из карантинного лагеря, донёсся голос.

«Шестьдесят два!»

Я рванулся к щели в стене. По ту сторону, в лагере, у навеса красной зоны, горел единственный факел, и в его свете я увидел девочку — она сидела на шкуре, и её правый глаз был зажмурен, ведь ребёнок спал, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях. Но левый глаз открыт — чёрный, с серебристыми прожилками, и он смотрел на восток, сквозь стены, сквозь лес, сквозь темноту.

«С юго-востока», — произнесла девочка, её губы двигались так, как будто половину лица парализовало, — «Три дня».

Дагон стоял рядом, не двигаясь. Ормен сидел у костра, обхватив колени, и его лицо было пустым, выгоревшим — лицом человека, который услышал сегодня слишком много.

Через три дня у стен Пепельного Корня будет не двадцать шесть, а почти девяносто.

Сто восемьдесят рук, скребущих землю в одном ритме без устали, без сна, без боли.

Я стоял у щели в стене и слушал, как Бран кричит на ночную смену, как лопаты вгрызаются в грунт, как Кирена тащит мешок с землёй, как младенец снова заплакал на чьих-то чужих руках. И под всеми этими звуками, под криками и скрежетом и плачем, я слышал его — ровный, механический, нечеловечески точный ритм сорока восьми рук, скребущих землю под стеной.

Глава 7

Я не спал.

За стеной скребли сорок восемь рук, и этот звук за ночь стал таким же привычным, как тиканье часов в ординаторской.

Факел в углу догорел до основания, и дом Наро был освещён только кристаллом, висящим на вбитом в стену колышке. Синий свет падал на стол, на склянки, на три ветки красножильника, отложенные вчера на верхнюю полку, и на два черепка, стоящие бок о бок у края стола.

Я встал с кровати, стараясь не разбудить Горта, который спал на полу, свернувшись калачиком на оленьей шкуре. Парень заснул три часа назад прямо за работой, и я не стал его будить, а просто накинул на плечи вторую шкуру и оставил. Его дыхание было ровным, глубоким, и в синем свете кристалла его лицо казалось моложе, чем есть.

Черепки ждали двенадцать часов. Я взял оба и поднёс к кристаллу.

Контрольный образец выглядел нормально: ризоиды тянулись к краям черепка, ища питание, бурые нити ветвились веером, как и положено. Но при более пристальном взгляде я заметил то, что не увидел бы вчера: на южном краю, ближнем к стене, к земле, несколько ризоидов потемнели, будто кто-то провёл по ним кистью, обмакнутой в разведённую сепию. Мор добирался даже сюда, через доски пола, через фундамент, через грунт, который мы считали безопасным.

Второй черепок я поднёс ближе к свету и задержал дыхание.

Мох не погиб. Он изменил форму роста.

Ризоиды, которые обычно тянулись к ближайшему источнику питания радиально, равномерно, как спицы колеса, развернулись от места, где засохла янтарная капля. Вокруг неё образовался правильный круг пустого пространства, а за его пределами мох рос нормально, здоровый, с хорошим тургором, с тем землистым запахом, который Горт научился отличать от кислого запаха умирающего образца.

Мох избегал красножильника.

Опустился на колени рядом со столом, положил левую ладонь на пол. Под досками, в полуметре, проходил корень — тот самый, через который я подключался к витальной сети. Контур замкнулся на втором выдохе привычно, почти рефлекторно, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился, выбрасывая восприятие за пределы тела.

Витальное зрение показало то, от чего у меня перехватило дыхание.

На контрольном черепке тонкие бурые нити уже тянулись к мху снизу, из грунта, через щель между досками. Мицелий Мора, невидимый обычному глазу, полз вверх, как корни плюща ползут по стене, и кончики его нитей уже касались нижней поверхности черепка, ища способ проникнуть внутрь, добраться до живого мха и колонизировать его.

Обработанный черепок был чист. Нити обходили его стороной. Я видел это отчётливо: бурая паутина мицелия, расползавшаяся по полу от щели к щели, огибала обработанный черепок, как река огибает камень. Не упираясь, не пытаясь пробить, а просто не замечая. Для мицелия этот участок не существовал — он пуст, стерилен, невидим.

Это… Это же! Репеллент!

Я разорвал контакт с корнем и сел на пол, уставившись на два черепка.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

Идентифицирован новый реагент: «Красножильник обыкновенный»

Класс: Модификатор (подкласс: Маскировка)

Свойство: Сок блокирует хеморецепцию мицелия в радиусе прямого контакта

Совместимость: Нейтральная с жировыми основами. Тест на конфликт с серебряным экстрактом не проведён

Я перечитал дважды. Потом встал, и колени хрустнули от долгого сидения на полу, но я не обратил внимания, потому что в голове уже выстраивалась цепочка: сок на стену, значит обращённые перестают копать, а это в свою очередь означает, что стена стоит и мы выигрываем самый ценный ресурс — время.

Я схватил одну ветку с полки, надломил стебель, и густой янтарный сок выступил на срезе медленный, тягучий, с тем горько-смолистым запахом, который вчера показался мне незнакомым, а сегодня пах надеждой.

Выдавил сок в глиняную плошку. Набралось немного — может, столовая ложка с одного стебля. Взял тряпку, обмакнул, и рванул к двери.

Утро только начиналось. Серый свет сочился сквозь кроны, и двор Пепельного Корня лежал в той предрассветной мути, когда тени ещё не отделились от предметов. У южной стены работала ночная смена — четверо из зелёных, с лопатами и мешками, засыпали подкоп, который обращённые выгребли за ночь. Земля под стеной была перекопана так, что напоминала поле после артобстрела: рыхлая, мокрая, с комьями глины и обрывками корней.

Горт догнал меня на полпути. Он проснулся от хлопка двери и выскочил, как был — босой, со шкурой на плечах, с тем ошалелым выражением лица, какое бывает у людей, вырванных из глубокого сна.

— Лекарь, чего стряслось?

— Ничего не стряслось. Наоборот.

Я подошёл к южному участку стены, где гнилое бревно подпиралось свежими стволами и держалось на честном слове. Нижнее бревно просело на полторы ладони за ночь; земля под ним была выскоблена так чисто, будто кто-то работал совком, а не голыми руками. Скрежет из-за стены шёл ровный, методичный, ведь шестеро обращённых продолжали рыть, и каждый гребок отзывался в подошвах мелкой вибрацией.

Обмакнул тряпку в плошку и провёл по нижнему бревну. Янтарный сок лёг на дерево блестящей плёнкой, густой и липкой, как свежий лак. Провёл ещё раз, и ещё, покрывая участок длиной в два шага. Сок быстро впитывался в рыхлую, подгнившую древесину, и бревно потемнело, будто его пропитали олифой.

Потом опустился на колени, положил ладонь на корень, торчавший из-под фундамента, и замкнул контур.

Витальное зрение вспыхнуло. Стена стала полупрозрачной.

Десять секунд. Ничего не изменилось.

Двадцать.

На двадцать третьей секунде ближайший маячок замер. Руки, скребшие землю прямо под обработанным бревном, зависли в воздухе. Пальцы раскрылись, будто мицелий, управлявший мышцами, потерял сигнал. Секунда, две, три и тело начало разворачиваться медленно, нехотя. Обращённый отполз на метр левее, потом ещё на метр. Добрался до необработанного бревна и снова начал рыть.

Второй маячок сдвинулся через пять секунд после первого. Третий почти одновременно со вторым. К сороковой секунде все шестеро переместились, освободив участок стены длиной в два с половиной метра. Обработанное бревно осталось пустым — ни одной пары рук, ни единого скребка.