"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 287

Виридиан сверху.

Зелёное море, уходящее во все стороны до горизонта. Кроны деревьев сливались в сплошной ковёр — неровный, вздымающийся волнами над стволами-гигантами и проседающий в низинах. Кое-где из зелени торчали верхушки Виридис Максимус, как маяки в океане водорослей, и между ними тянулись тонкие нити Ветвяных Путей. На востоке ковёр темнел, там были старые, густые леса, не знавшие вырубок. На западе зелень перемежалась с бурыми пятнами, и я вспомнил карту: там лежала зона, пострадавшая от Мора.

Я обернулся назад. Деревня внизу, как россыпь крошечных огоньков в зелёной тьме — тусклых, едва различимых.

Рубцовый Узел откликнулся знакомым теплом в центре груди. Резонансная Нить была натянута, тонкая, как паутинка, но ощутимая. Камень чувствовал, что Кормилец уходит, но пока не тревожился. Расстояние всего четыреста метров — всё ещё близко.

Резонансная Нить: активна.

Дальность приёма: ~10 км (затухание 80% на максимальной дистанции).

Текущее расстояние до Реликта: 0.4 км.

Пульс: 16.0 уд/мин — стабилен.

Совместимость: 58.9% (без изменений).

РЕКОМЕНДАЦИЯ: избегать контакта с концентрированной субстанцией

минимум 5 дней (осталось 5 из 7).

Вейла уже разговаривала с кем-то — пожилой мужчина в пыльном плаще, с тремя оленями, нагруженными тюками. Попутчик или встречный. Я отвернулся от деревни, поправил лямку сумки и шагнул на Ветвяной Путь.

Мир оказался шире, чем подлесок.

…

Первый день дороги отучил меня от привычки смотреть вниз.

Ветвяной Путь тянулся на высоте двадцати — двадцати пяти метров над землёй, и «землёй» я называю это по инерции, потому что настоящей земли отсюда видно не было. Подлесок снизу выглядел сплошным тёмно-зелёным ковром, из которого кое-где торчали стволы помельче, увитые лозами и грибницами. Ковёр шевелился, дышал, ветви покачивались, тени смещались, и если смотреть слишком долго, начинало казаться, что внизу не лес, а медленное, густое течение.

Сам Путь был шире, чем я ожидал: пять-шесть метров в самых узких местах, а на участках, где ветвь утолщалась перед развилкой, все десять. Кора под ногами утоптана до гладкости половой доски. Мох рос по краям, мягкий и влажный, и заглушал шаги. Канатные перила тянулись по обеим сторонам, где провал был глубоким, и исчезали там, где ветвь примыкала к стволу. Верёвки потемнели от пота и жира тысяч ладоней. Я коснулся одной — на ощупь она тёплая, шершавая, с запахом древесины и чего-то кислого, вроде уксуса.

— Руки не клади на перила, когда идёшь, — сказал Далан, не оборачиваясь. Он шёл впереди, сутулый, с копьём, лежащим на плече, как удочка рыбака. — Привычка для новичков. Перила гниют, а ты привыкаешь опираться. Однажды обопрёшься на гнилую и полетишь.

— Я заметил.

— Нет, не заметил. Ты только что за неё схватился.

Справедливо. Я убрал руку.

— Фотохимия. Кристаллы накапливают свет днём и отдают ночью. Чем выше, тем больше света проходит через кроны, тем больше запас. На уровне Кроны они горят как факелы, здесь вполовину. В подлеске сущие крохи. Мир-лес распределяет свет, как любой организм распределяет кровь: самое ценное достаётся центру, а окраины кормятся остатками, — произнесла она, заметив, что я таращусь на огромные и яркие кристаллы, как какой-то деревенщина, едва выбравшийся в город.

— А деревня?

— Деревня — не более чем окраина.

Она произнесла это без горечи, как факт. Вейла вообще обращалась с фактами бережно, как алхимик с реагентами: измеряла, записывала, складывала в систему.

Попутный караван из Корневого Излома нагнал нас через два часа после выхода. Двенадцать человек, шестеро Мшистых Оленей, нагруженных тюками, обмотанными промасленной тканью. Олени шли по Ветвяному Пути с уверенностью, которая поначалу казалась мне невозможной для животных: копыта ступали точно по утоптанной коре, ни одного шага к краю. Потом я присмотрелся и понял — мох по бокам тропы другого оттенка, темнее, и олени его избегали. Может быть, запах. Может быть, текстура. Животные знали дорогу лучше людей.

Караванщик — пожилой мужчина с перебитым носом и бородой, заплетённой в три косички, остановился, увидев нашу четвёрку. Взгляд у него был профессиональный — сначала на оружие, потом на сумки, потом на одежду. Вейла шагнула вперёд и показала ему костяную бирку Аскера.

Караванщик наклонился, щуря глаза. Провёл пальцем по выжженному символу.

— Пепельный Корень, — сказал он. — Думал, вас уже нет. Руфин говорил, деревня на грани.

— Руфин мёртв, — ответила Вейла ровным голосом. — Мы выжили. И везём товар.

Она достала из сумки одну склянку Корневых Капель и протянула ему. Караванщик взял, повертел, посмотрел на свет. Жидкость была густой, с характерным рубиновым оттенком, и когда он встряхнул склянку, по стенкам пробежала маслянистая плёнка.

— Неплохо, — признал он. — Фильтрация?

— Угольная колонна, — сказала Вейла. — Четыре цикла. Токсичность полтора процента.

— Кто варил?

— Наш алхимик.

Караванщик посмотрел на меня. Я стоял в трёх шагах позади, со своей дорожной сумкой и в одежде, которая выдавала скорее больного подмастерье, чем мастера.

— Этот?

— Этот.

Пауза. Караванщик вернул склянку.

— Ладно, идите с нами до развилки. Дорога одна, а вчетвером по Пути ходить — глупость. — Он поскрёб бороду. — Зовут Керн. Если ваш алхимик варит так, как выглядит эта склянка, ему стоит знать кое-что.

Вейла чуть наклонила голову, и я уже знал, что сейчас последует. Она торговала информацией так же естественно, как дышала.

— Мы заплатим, — сказала она. — Три склянки за новости из Узла. Что на рынке, что в Гильдии, какие цены.

Керн хмыкнул. Три склянки Капель — это двадцать четыре Кровяных Капли. За новости. Торговец внутри него боролся с жадностью, и жадность победила.

— По рукам.

Вейла достала три склянки из подсумка и передала ему. Он спрятал их в поясной кошель и заговорил, пока караван двигался.

— Осенний Сбор на носу, цены растут. Кровяной Мох сейчас восемь Капель за связку, подорожал, потому что половина поставщиков вымерла от Мора или сбежала. Серебряный Папоротник вообще не найти, запасы пусты. Мазь без изменений — пять-семь Капель, рынок забит. А вот настои… — Он помолчал. — Гильдия Алхимиков подняла пошлину. Двадцать процентов на нелицензированный товар. Было десять, стало двадцать. С Печатью Гильдии по-прежнему десять. Но Печать стоит пятьдесят Капель, и дают её только тем, кто сдал экзамен.

— Экзамен, — повторила Вейла.

— Ага. Мастер Солен решил, что слишком много самоучек портят репутацию ремесла. Теперь без экзамена на рынок не пускают. Вернее, пускают, но с двойной пошлиной.

Вейла записывала на полоске коры.

— Экзамен сложный? — спросил я.

Керн обернулся. Посмотрел на меня так, будто я спросил, холодно ли зимой.

— Для самоучки из деревни невозможный. Там три этапа: определение ингредиентов вслепую, варка стандартного рецепта под наблюдением и собеседование с мастером. Солен лично проводит третий этап. Говорят, он задаёт вопросы, на которые нет правильных ответов, а потом смотрит, как ты реагируешь.

— Что за вопросы?

Керн пожал плечами.

— Не знаю, я не алхимик. Но один парень, который провалился, рассказывал, что Солен спросил его: «Зачем ты лечишь?» Парень ответил: «Чтобы люди жили». Солен сказал: «Провал». Никто не понял почему.

Я промолчал. Зато понял, что Солен спрашивал другое: не «зачем», а «для чего конкретно, для кого, какой ценой». Общие ответы для таких людей — пустота. Конкретика — единственный язык в данном случае.

Вейла дописала и спрятала кору. Обменялась со мной взглядом. Двадцать процентов пошлины означали, что наши Капли принесут меньше, чем запланировано. Если Индикатор Мора по двадцать Капель за комплект, двадцать процентов — это четыре Капли с каждого. С девяти комплектов — тридцать шесть потерянных Капель. Серьёзный удар по бюджету.

Экзамен, с другой стороны, мог стать входным билетом. Печать Гильдии — это легитимность, защита, снижение пошлины вдвое. И доступ к библиотеке Гильдии, где могли храниться знания о резонансных экранах, о природе маяков, о способах искажения витального фона.