"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 80

Чего у меня нет.

— Слушай, мать, — я выпрямился. — Дело твоё не срочное, но запущенное. Мне нужно кое-что проверить в записях. Через два дня приходи, приготовлю тебе средство.

Старуха сощурилась.

— Через два дня? А ежели я за два дня помру?

— Не помрёшь. Коли кашляешь с зимы, так две ночи потерпишь. А пока вот что: горячую воду налей в горшок, наклонись над паром, тряпкой накройся и дыши минут десять. Утром и вечером. Легче станет.

— Над паром? — она покрутила головой с видом человека, который слышит полнейшую чушь. — Ну, лекарь, ну удумал.

— Делай, как говорю. Пар размягчит то, что внутри — сама почувствуешь.

Она поднялась, бормоча под нос. Не то благодарила, не то проклинала. У калитки обернулась.

— А Наро мне мазь давал на грудь — помогало.

— Узнаю, что за мазь. Приходи послезавтра.

Ушла.

Седой стоял у забора, привалившись к столбу, и ждал. Когда я махнул рукой, подошёл, но сел не сразу — замер, согнувшись, и с шипением выпрямился.

— Чего стряслось?

— Да частокол этот проклятый. Брёвна таскали позавчера, Варган велел южную секцию подлатать. Я поднял одно — хребтина хрустнула и всё, с тех пор ни согнуться, ни разогнуться.

— Где именно болит? Покажи рукой.

Он ткнул в поясницу справа, чуть выше крестца. Я подошёл, пропальпировал. Паравертебральные мышцы справа, каменные, в тонусе. Позвонки на месте, смещения нет. Классический мышечный спазм от перегрузки, даже система не понадобилась.

— Раздевайся до пояса.

Седой стянул рубаху. Спина у него широкая, мускулистая, но с характерной асимметрией: правая сторона перегружена, левая компенсирует — работает одной стороной, как многие, кто таскает тяжести без техники.

— Встань ровно. Ноги на ширину плеч. Теперь наклоняйся вперёд медленно, пока не остановит боль.

Он наклонился градусов на тридцать и замер.

— Всё. Дальше не могу.

— Хорошо. Выпрямись.

Я показал ему три упражнения. Первое: стоя, руки на пояснице, прогиб назад, осторожно, до первого сопротивления. Второе: лёжа на спине, колени к груди, покачивание. Третье: на четвереньках, прогиб и скругление спины поочерёдно. Кошка-корова, если по-простому.

— Каждое утро. И вечером, перед сном. По десять раз каждое. Тяжёлое не поднимай три дня.

Седой натянул рубаху. Смотрел на меня с тем выражением, которое я видел у пациентов в Первой городской, когда говорил им делать зарядку вместо выписки таблеток.

— И всё? Ни мази, ни питья?

— Всё. Тело само залечит, если дать ему условия. Мазь тебе не нужна — нужно мышцу расслабить, а расслабляют её движением, а не втиранием.

Он пожевал губу. Посмотрел на свои руки — большие, мозолистые. Потом на меня.

— Варган говорит, ты дельный. Поглядим.

— Если через три дня не пройдёт — приходи.

Седой кивнул и ушёл. Без лепёшек, без благодарности, но и без обиды.

Горт вернулся с веткой, завёрнутой в тряпку — мелкие овальные листья, снизу короткие ворсинки. Я поднёс к носу: слабый запах, чуть вяжущий.

[АНАЛИЗ: Растение неидентифицировано. Ворсинки содержат следы раздражающего вещества. Контакт с кожей вызывает локальную гистаминовую реакцию. Классификация: безопасно при отсутствии длительного контакта]

— Хороший мальчишка, — сказал я Горту. — Запомни этот куст. Детей к нему не пускать.

— А Варгану сказать?

— Скажи. Пусть обрежет или огородит.

Я убрал ветку на полку. Доел лепёшку — горячую, пресную, с привкусом золы от печи. Вкуснее любого обеда в больничной столовой.

На крыльце осталась стопка чистых тряпок и миска с разведённым Листом. Никто не спросил, зачем я кипячу ткань. Не удивились, не отнеслись с подозрением. Лекарь так делает, значит, так надо — авторитет Наро, перешедший ко мне по наследству, работал лучше любого объяснения.

Гигиена входила в эту деревню не через лекцию, а через привычку.

Мы вышли из деревни до полудня.

Горт шёл впереди, на плече у него фляга с водой и тряпка, перекинутая через шею. Я нёс нож, прокалённый утром над углями. Лезвие ещё пахло жаром.

Дорога к Белым Камням стала привычней. Тело запомнило, где ступать, за какой корень хвататься на повороте, где наклониться под низкой веткой. Ноги болели меньше, чем вчера. Мышцы втягивались в режим, как ни сопротивлялись.

Горт молчал. Он вообще научился молчать рядом со мной — ценное качество, которое в Первой городской я встречал только у лучших ассистентов. Не лез с разговорами, не дёргал вопросами — шёл, смотрел под ноги, иногда оглядывался, чтобы убедиться, что я не отстаю.

Край оврага открылся через сорок минут. Я остановился, положил ладонь на ствол ближайшего дерева и дышал. Пульс участился от ходьбы, но не критично — лёгкая одышка, тяжесть за грудиной — предвестник, но не приступ, как трещина в стекле, которая ещё не дошла до края.

Горт замер рядом. Ждал. Не спрашивал. Между нами установилось понимание: если лекарь стоит и дышит — значит, надо стоять и ждать.

— Пошли, — сказал я через минуту.

Спуск дался проще. Руки помнили каждый выступ, ноги находили опору без подсказок. Горт спустился первым и ждал внизу, подставив руку на случай, если я соскользну — не понадобилось.

Подъём на противоположную сторону дался хуже. На половине высоты тяжесть за грудиной перешла в давление, глухое и настойчивое. Я остановился, вцепившись в корень, и считал пульс на шее — восемьдесят шесть. Экстрасистолы нет. Просто нагрузка, которую сердце не хотело тянуть.

— Лекарь?

— Нормально. Минуту.

Минута. Дыхание выровнялось. Давление отступило — не исчезло совсем, но ослабло до терпимого. Я полез дальше.

Белые Камни встретили нас тишиной и холодным голубоватым светом.

Куст стоял на месте. Два дня без ухода, но канавка ещё работала — тонкий ручеёк конденсата сочился по желобу. Земля вокруг корней влажная. Листья не поникли.

Я присел рядом, опираясь на колени. Чистил канавку палочкой методично, от начала до конца, выковыривая забившуюся в желоб крошку известняка. Горт поливал из фляги. Работа на десять минут — привычная, как утренний полив грядки.

Потом долго сидел и смотрел на куст.

Три побега. Центральный — самый крепкий, тёмно-зелёный, с плотными листьями. Правый — чуть слабее, но здоровый, с новыми завязями у основания. Левый.

Левый был тоньше обоих. Черешки бледнее, листья мельче, кончики двух из них начали подсыхать. Он тянулся к свету, но не дотягивался — правый и центральный отбирали пространство.

Хирургическая логика. Я видел это десятки раз. Орган, который не справляется с нагрузкой, отбирает ресурсы у соседей и не даёт ничего взамен. Нефункциональная доля лёгкого, которая не вентилируется, но потребляет кровоснабжение. Некротический участок кишки, который травит весь организм. Палец, который нельзя спасти и мешает спасти руку.

Убрать слабое, чтобы оставшееся стало сильнее.

Я достал нож. Подержал в руке, чувствуя тепло рукоятки. Лезвие блестело в голубом свете.

Горт стоял за моим плечом. Видел нож, видел куст, видел, куда я смотрю. Догадался раньше, чем успел что-то сказать.

— Резать будете?

— Буду.

— А ежели он от этого помрёт? Весь куст?

Я обернулся. Горт смотрел на меня прямо, без испуга, с серьёзным, взрослым выражением, которое у него появлялось всё чаще.

— Может. Но если я не попробую, то помру.

Он кивнул тяжело, как человек, который взвесил чужие слова и согласился с их весом.

— Чего делать надо?

— Стой рядом. Если скажу «тряпку» — подашь мокрую. Если скажу «золу» — вот, из мешочка.

Я показал ему маленький свёрток с печной золой, которую набрал утром перед выходом. Щелочная среда, примитивный антисептик, но лучше, чем ничего.

Повернулся к кусту.

Левый побег тонкий, бледный, с засыхающими кончиками. Место среза — у самого основания, где побег отходит от корневой шейки. Угол — сорок пять градусов, чтобы площадь раны была минимальной.

Нож вошёл чисто. Волокна хрустнули тихо, коротко, как щелчок пальцев. Побег отделился и повис на тонкой полоске коры. Я довёл срез и взял его в руку. В месте среза проступила капля прозрачной жидкости с чуть горьковатым запахом.