Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 15

— Постараюсь, — произнес Рыжов без удовольствия.

— Я бы взял капитана Трунова. Еще двоих — кого рекомендуете?

Подумав, полковник назвал двух молодых лейтенантов: Черемисина и Кузнецова.

— Только из училища. На седьмом небе, что сюда попали. Будут стараться не за страх, а за совесть.

— Это хорошо, но как со смекалкой у них?

— Оба после десятилетки. Должны соображать.

— Ну, посмотрим. Петр Тимофеевич, мне понадобится рабочее помещение.

— Выделим комнату здесь, в здании управления.

— Устраивает. Завтра с утра жду этих троих на рабочем месте. Трунов, Кузнецов, Черемисин.

Так оно и получилось. Все трое, чуть ли не в струнку вытянувшись, ожидали меня возле кабинета.

— Вольно, товарищи офицеры, — улыбнулся я. — Заходите.

И постарался настроить их на конструктивную работу.

— Я всегда говорил, говорю и буду говорить: главный инструмент чекиста — голова. Запомните это. И язык за зубами. Никому ни одного лишнего слова. Итак, мне нужны сведения…

Лейтенантам я дал задания попроще. А с Труновым поговорил особо.

— Володя, вспомни все, что ты знаешь про этот клуб интеллигентов. Кто туда ходил — и вообще, кого ты там видел, и особенно постоянные посетители. С кем особенно общались покойные… Не спеши отвечать! Подумай, запиши. Можешь поспрашивать кого-либо, только очень аккуратно. Что это за люди, твое мнение о них. Есть где тебе спокойно подумать, поработать?

— Дома.

— Сегодня в наряд не идешь?

— Послезавтра.

— Отлично. Ступай домой. А к четырнадцати ноль-ноль жду тебя с отчетом.

Отправив капитана, я вознамерился было позвонить Рыжову, но он меня опередил.

— Владимир Павлович?

— Слушаю.

Немного странная ситуация: он старше по званию, я теперь по должности. Поэтому общались нейтрально — по имени-отчеству.

Полковник на подъеме пояснил, что обнаружен виновник выпуска техников за периметр — некто рядовой Рябчук. Стоял часовым на одном из пропускных пунктов.

— Он у вас? — спросил я.

— У меня, мерзавец, — зловеще-радостно ответил Рыжов.

— Иду.

Рябчук оказался рослым парнем, почти «под ноль» обритым, со светло-льняным чубчиком. Глядя на меня, он испуганно хлопал белесыми ресницами.

Я осклабился в ледяной улыбке:

— Н-ну, докладывай Рябчук, как ты дошел до жизни такой?

— Как… до какой жизни?

— Ты дураком тут не прикидывайся. Ты часовой, тебе власть доверена, оружие. Неприкосновенное лицо. А ты эту власть для себя использовал! Зачем ты этих двух пропустил? За деньги? За взятку? Ты знаешь, что за это может быть?

Говорил я с арктическим каким-то бесстрастием, не повышая голоса, и от этого, наверное, особенно страшно. Рядовой смотрел на меня круглыми глазами, а лицо и шея у него шли пятнами, одновременно бледнея, краснея и чуть ли не зеленея.

— Да… да вы что⁈ И в мыслях не было. Товарищ… товарищ…

— Меня зовут Владимир Павлович.

— Владимир Палыч, да я разве думал? Они же особое задание выполняли! Я все по инструкции…

— Погоди, Рябчук. Какая инструкция? У тебя одна инструкция — Устав гарнизонной службы. О чем толкуешь?

Боец окончательно побледнел и теперь не только глазами хлопал, но и рот беспомощно разевал, как рыба на берегу. Похоже, он лишь сейчас до конца сообразил, в какую скверную историю его втянули Иванников с Букиным.

— То… товарищ Владимир Палыч, да как же? Они ж мне приказ показывали!

— Какой приказ? Так, Рябчук, давай по порядку.

По порядку вышло так.

Рябчук, молодой боец первого года службы, оказался здесь в мае. Обязанности исполнял ретиво, нареканий не было. Постепенно обжился, осмотрелся. Начал знакомиться с гражданскими…

— С девушками, наверное? — прервал я.

— Да не, Владимир Палыч! Ну так только, приглядывался, а так — ни-ни.

— Ладно, давай дальше.

Дальше — день за днем, слово за слово, так и познакомился с молодыми техниками. Сперва просто трепались о разном-всяком, потом вдруг ребята загадочно сказали, что никакие они не техники, а сотрудники госбезопасности под прикрытием. Выполняют особо секретное задание, о чем никто не должен знать. И показали бумагу — ту самую «инструкцию».

На этом пункте я пустился в довольно нудные расспросы. Рябчук, уже вполне сознавая свои глупость и вину, отвечал слезливо-путано, но ясно было, что отпечатанная на машинке, с синей печатью и неразборчивой подписью бумага произвела на него гипнотическое действие. По причине малограмотности он не вчитался, не вник, а сразу поверил, вылупив глаза.

Поверил в слова парней — что они секретные сотрудники под прикрытием, что ему, Рябчуку, оказывают огромное доверие: включают в спецоперацию, о чем он должен молчать даже не как рыба, а как черт знает, что. Могильный камень какой-то.

— Что за печать была на бумаге? — внезапно спросил Рыжов.

— Не помню, товарищ полковник, — всхлипнул Рябчук. — То есть, и не посмотрел толком.

— Дур-рак, — прорычал полковник.

Роль рядового Рябчука в «спецоперации» заключалась в том, что он должен был выпускать «секретных сотрудников» за периметр, когда они попросят об этом. Естественно, в глубочайшей тайне и от начальника караула, и от всех вышестоящих начальников.

— Сколько раз это было? — спросил я.

— Два, — потупясь, пробормотал рядовой. — Два раза всего.

— Второй раз — это позавчера?

— Да-а…

— А первый?

— Неделю… Ну, дней десять тому назад.

— Расскажи в подробностях.

Подробности оказались малоинтересными. Ну подошли. Пропустил. Отсутствовали примерно час. Успели вернуться в его же смену. А во второй раз сказали, что вернутся в следующую его смену. То есть через четыре часа. Ушли в предзакатный час. И не вернулись.

— Почему не доложил? — угрюмо спросил Рыжов.

Рябчук виновато пожал плечами:

— Забоялся, товарищ полковник. Ну, то есть как? Сперва-то я все думал — спецзадание, да все такое. А как узнал, что их мертвыми нашли на кладбище, тут и забоялся. Не знал, что думать. Думаю, вроде и надо сказать? А может, и не надо. Кто знает!

— Ты, Рябчук, думаешь там, где не надо, и не думаешь там, где надо думать, — с досадой сказал Рыжов. — Вот что с тобой, дураком, делать? Под трибунал отдавать?

— Товарищ полковник, — сказал я мягко, — пусть идет пока. Рябчук, ты сегодня в карауле?

— Не-е… Наряд по кухне.

— Иди, работай.

Когда тот ушел, Рыжов достал «Казбек», стал прикуривать, ломая спички.

По идее, за такое дело, конечно — трибунал. Но мне было жаль балбеса, виноватого только в темноте и невежестве. По причине чего он простодушно полагал, что бумажка с печатью по рангу выше Устава.

— Анатолий Михайлович, ну какой с него спрос? Сейчас посадим, парню жизнь испортим. А он обычный мужик, вернется в свою деревню, ну и будет жить, пахать, почему бы нет. Женится и так далее… Да, здесь ему не место, конечно. Спишите его куда-нибудь к черту на рога, пусть там служит. Авось поумнеет.

— Ну, это вряд ли…

— Ну кто знает. А нет, так нет. Пусть дураком живет, и от таких толк бывает, если они на своем месте. Словом, мой совет такой. А я пойду в медсанчасть, надо с патологоанатомом потолковать.

Меня интересовали результаты вскрытия Антипиной. Кирилл Петрович обещал к этому часу сделать.

Старика я застал сильно не в духе. Все в той же комнате отдыха. На сей раз он был в не очень свежем халате, в разных местах испачканном кровью. Резиновые перчатки содрал с рук, с силой шваркнул в раковину.

— Анна Власьевна! — рявкнул он пожилой санитарке. — Где чай?

— Сейчас, — испуганно залопотала та, — сейчас будет…

— Живо!

Санитарку как ветром сдуло.

— Что скажете, Кирилл Петрович? — поинтересовался я.

— Что скажу? А вот что!

И разразился такой тирадой, что я окоченел от изумления и восхищения. Ни одного цензурного слова, но все хлестко, едко, метко, и главное — синтаксически связно.

— Кирилл Петрович… Я вам аплодирую. Откуда такое красноречие?