Ликвидация 1946. Том 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 28

Лишение свободы, даже такое щадящее, как в его случае, не фунт пряников. Выглядел он каким-то тусклым, обесцвеченным, что ли. Несвежим — в том числе одежда. Но движенья быстрые, блеск в глазах лихорадочный. На самом деле какая-то идея посетила.

— Здравствуйте, Владимир Павлович, — культурно обратился он.

— И тебе примерно того же. Садись. Что осенило?

Он поспешил улыбнуться:

— Точно говорите, осенило. Я вспомнил…

И рассказал, что память вдруг прислала то, что он забыл. Было! В рассказе Максима.

Когда он говорил о весенней схватке на кладбище. Там якобы Пистон в злобе крикнул Тарану: «Это ты на Рогожке у себя копытом бей! А тут ты перхоть лобковая!» — после чего и отхватил пулю.

— Понимаете? — кипятился от догадки Марат. — Он про Рогожку говорил!

— То есть, Рогожскую заставу, — спокойно перевел я. — Сейчас застава Ильича.

— Ну конечно! Конечно! Складывается картина?

— Шаг за шагом. Но пояснить надо.

Марат пояснил: Таран очевидный спортсмен, отличный стрелок. Проживает где-то в районе Заставы Ильича. Где он может заниматься спортом? Да в спортклубе завода «Серп и молот»! Скорее всего. Не факт, но заслуживает внимания. Стрелковая секция там есть.

Я слушал внимательно, ничем не выдавая своих мыслей. А они вовсю напирали.

То, что сказал Матвеев, правдоподобно. Но вовсе не значит, что это правда. Может, он на самом деле вспомнил. А может, выдумал. Сидеть взаперти сильно надоело, вот и сочинил сказку, демонстрируя свою лояльность. Или даже рассчитывая на то, что отправят в Москву опознавать этого Тарана.

Между прочим, второй случай вполне может состояться. Если персонаж не врет, конечно.

— Послушайте, Матвеев, — сказал я нарочито официально. — Все это звучит не без интереса, но странно. Почему только сейчас вспомнили? Спустя несколько дней? Почему молчали?

— Да сам не знаю, Владимир Павлович, — искренне ответил Марат. — Шок, наверное. После той перестрелки. Там, знаете… Я потом удивлялся: почти ничего не помню из того, как вы нас брали. Представляете? Как будто сгорела память! Помню, как мы там находились, в том доме. Со скуки подыхали. В карты играли, оружие разбирали-собирали. А потом провал. Уже нас взяли. Что там было, как шло боестолкновение? Ничего не помню.

Я кивнул.

Это в самом деле было похоже на правду.

В академии ФСБ у нас психологическая подготовка была на уровне. Много занятий, и теоретических, и практических. И вот один профессор с увлечением втолковывал нам как раз об этом. О свойстве памяти забывать стрессовые переживания. Что-то крайне неприятное, острейшая ситуация на грани жизни и смерти — и человек может начисто забыть это.

Профессор объяснял данный эффект глубоко научно: следствием выбросов не то эндорфина, не то адреналина в кровь. Что в общем-то, неважно. Важно понимать, что это правда.

По мере Маратова рассказа я отслеживал его невербальные реакции. Фальшь, наигранность я бы уловил. Но не было. Абсолютно точно. Он на самом деле запамятовал рассказ покойника Максима о «Рогожке», и вдруг вспомнил.

Так. Но если это правда, то информация весьма ценная. Круг поисков сильно сужается. И глядя на Матвеева, я счел нужным его приободрить:

— Хорошо. На самом деле тема интересная. Спасибо за сведения. На всякий случай будь готов.

— К чему? — враз навострился он.

— Ко всему, — я не стал вдаваться в детали. Тем более, что сам их не знал. — Как с питанием у тебя? Вообще с бытом?

— Ну как… — скривился он. — Не курорт.

Так, парень. А не оборзел ли ты от добрых слов? И вообще от нашего гуманизма.

Я посуровел:

— А ты чего-то иного ожидал? Царских апартаментов? За все ваши дела похабные?

Он тут же присмирел:

— Да нет, ну что вы… Нет, конечно. Я просто сказал. Что есть, то есть.

— Кормят по норме, в помещении тепло и сухо. Задача — ждать распоряжений. Все!

И отправил его обратно. А сам стал думать: ну и что предпринять при таких раскладах? Думал недолго, потому что раздался телефонный звонок.

Звонил адъютант Быстрова:

— Товарищ майор, вас просят через десять минут подойти. Срочное дело.

— Иду.

И через десять минут был в кабинете начальника Базы.

По некоторым мельчайшим повадкам полковника Быстрова я уже научился различать нюансы текущей обстановки. Сейчас вид у него был напряженно-торжественный. Это значило: у него либо только что состоялось, либо предстояло общение с начальством.

Оказалось — второе.

— Звонили из Москвы, — сообщил он. — Сказали, должен позвонить генерал Питовранов. Обязательно должен будет поговорить с вами. Ждем.

Связку слов «генерал Питовранов» он произнес с особым почтением, возможно, не заметив того. Я заметил. Но никак не дал этого понять.

Вскоре раздался резкий звонок. Полковника дернуло. Схватил трубку:

— Слушаю! — и после паузы: — Так точно, товарищ генерал.

Разговор длился порядка пяти минут, причем говорила больше Москва, а Быстров подтверждал: да, принято к исполнению, будет сделано… Лицо при этом напряженное, взгляд сосредоточенный, а правой рукой начальник Базы что-то черкал в блокноте. Наконец, взгляд метнулся в мою сторону.

— Здесь, товарищ генерал. Понял. Передаю трубку.

— Соколов? — услышал я знакомый голос. — Докладывайте.

Я обстоятельно доложил о текущей ситуации. Похвастаться пока было нечем, но я не вилял, излагал все как есть. Генерал слушал молча, совершенно ничего об его реакции сказать было нельзя.

— Доклад окончил, — сказал я.

— Ясно, — без эмоций отозвался Питовранов. — Еще раз, как можно детальнее — сегодняшний рассказ Матвеева. Это ведь сегодня он сообщил?

— Не больше часа тому назад.

— Повторите.

Я слегка напряг память. Вроде бы все подробно изложил? Но у генерала своя колокольня, он смотрит с нее. Я добросовестно постарался все вспомнить, заново рассказать.

Питовранов, выслушав, помолчал. Самая небольшая пауза, не больше пяти секунд. Сказал:

— Какое впечатление производит Матвеев? Дайте ему краткую характеристику.

Что я мог сказать? Тип не ахти. По слабости, по юной страсти повлекся во все тяжкие. Вроде бы и не плохой парень, не уголовник, не преступник. Но неустойчивый. Из тех, кто готов ради своей слабости пуститься во все тяжкие, потом горько раскаиваться, когда уже исправлять что-то поздно…

Не самый лучший получился психологический портрет. Но я старался объективно. Питовранов слушал не перебивая, и надо полагать, очень тщательно вникал в мои слова. Самую малость помолчав, спросил:

— Ваше мнение: может быть использован в оперативных мероприятиях?

— Под жестким контролем. Толк от него может быть, если держать на коротком поводке.

— Ясно, — мне показалось, что впервые за всю беседу Евгений Петрович усмехнулся. — Значит, так и будем держать.

И распорядился: мне и Матвееву срочно прибыть в Москву.

— Транспорт обеспечат, здесь встретят. Остальное в личной беседе. Вопросы?

— Матвеева в Москве где разместим?

— Пока в Лефортово. Подберем временную жилплощадь. А дальше видно будет.

И генерал-майор вроде бы вновь ухмыльнулся. Повторил:

— Еще вопросы?

— Не имею.

— Дайте Быстрова.

Похоже на то, что полковнику Питовранов отдавал распоряжения насчет того, как организовать отправку нас в Москву. Завершив разговор, Быстров задумчиво посмотрел на меня.

— Генерал Питовранов велел организовать срочную отправку вас в Москву.

— И задержанного Матвеева, — дополнил я.

— Да.

Полковник слегка побарабанил пальцами по столу.

— Организуем, — твердо сказал он. — Силами малой авиации в Челябинск, а оттуда в Москву.

— Отлично, — сказал я и пошел собираться.

Часа через полтора мы мчались на машине в Кыштым. В тамошнем маленьком аэропорту нас ждал транспортно-связной самолетик Як-10, предназначенный для ближних перелетов. Взмыли, взяли курс на Челябинск. Уже смеркалось.

Марат был бледен и тих. Я сказал ему, что летим в Москву — таким тоном, что сразу же отбил охоту к расспросам. Он и не спрашивал. И я не заводил речей. Молча ехали в «Эмке», молча летели в «Яке». Приземлились под вечер.