Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 12

Я целовал её шею, чувствуя, как бьётся под губами пульс. А она прижималась ко мне, больше не жмурясь, словно желая запомнить меня, а её руки, натруженные, и по-девчачьи сильные, обхватывали мою спину, впивались в лопатки, будто боялись, что я исчезну. И я сменил темп, теперь беря её медленно, ощущая, что пришло время мечтать мне, и она выгнулась на глади постельного белья, прикусила губу, боясь закричать, но крик всё равно вырвался — сквозь скрипучий стон, сдавленный, как у человека, который слишком долго молчал.

Эта кровать скрипела под нами, а Блю, наверное, сидел за дверью и слушал, как его хозяйка впервые за год не плачет по ночам, а делает то, что делают живые люди.

Мы меняли позиции, забирая от них всё. Я садил её на себя, наслаждаясь моей наездницей, клал на бок, поворачивая спиной к себе, несколько раз возвращались к миссионерской позе — снова на спину — и моя любовница была податливой, и жёсткой одновременно, как ива, которая гнётся, но не ломается. Она шептала что-то по-английски, и я не всё понимал, но некоторые слова «please» и «don't stop» были понятны без перевода.

И в какой-то момент, находясь в классической позиции её ноги снова обхватили меня сзади и сомкнулись на пояснице, а Эмили впилась ногтями в мои ягодицы, притягивая меня глубже в себя, сильнее, так, будто хотела, чтобы я остался в ней навсегда.

И я излился в неё, а сразу после, она догнала меня вторым её оргазмом.

Мы лежали на кровати, не накрываясь, потому что было жарко, а тело продолжало выделять тепло, и я смотрел на её лицо — раскрасневшееся, мокрое от пота и слёз, которые она, кажется, даже не заметила. Сейчас она улыбалась. Не американской, дежурной улыбкой, которой встречала шерифа на крыльце, а той, что делает женщину красивой, даже когда у неё нет макияжа…

— Ты плакала, — сказал я.

— Это не слёзы, — ответила она. — Это я отвыкла. Отвыкла от того, чтобы меня… трогали.

Она провела рукой по моему лицу, по шраму, по под щетиной, по вымокшему пластырю. А потом был душ, и смена пластыря, а далее она подошла ко мне снова… И, случилось так, что весь этот странный день я трахал её, а она трахала меня.

Долго, много, до болезненных ощущений в местах слияния двух тел. На кухонном столе, на полу, в коридоре, прислонившись спиной к стене, на ковре в гостиной, где она, смеясь, опрокинула вазу с сухими цветами.

Но когда на улице пошёл дождь, мы вышли во двор, и она, голая, стояла под летним дождём, а вода стекала по её груди, по животу, по бёдрам. Эмили ловила капли ртом, и смеялась, и тянула меня за собой. Я был рядом, и этот дождь смывал с меня воспоминание о пыли дорог, и пороховой гари, крови и запахе страха, мандража сразу перед боем и адреналина сразу после.

Этим вечером в сон мы ушли тоже через секс, а утром она разбудила меня кофе.

Я открыл глаза — она стояла в дверях спальни, в той же клетчатой рубашке, застёгнутой на две пуговицы, с кружкой в одной руке и тарелкой с беконом и яйцами в другой.

— Завтрак мой террорист, — сказала она, и в голосе её была усмешка, а на лице доброта.

Мы снова сидели за кухонным столом. Я ел, смотрел на Блю, который лежал у печи и следил за каждым моим движением, и думал о том, что за год мои щенки достигли бы его размера.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О щенках, — сказал я. — А ты?

— А я о том, — она помешала кофе, — что теперь буду мастурбировать без слёз. То, что случилось вчера… это было нужно нам обоим. Я это знаю. Но я знаю и то, что тебе пора бежать.

Я отодвинул пустую тарелку.

— Слушай, — сказал я. — Ты бы не хотела начать всё заново? Переехать в город, жить другой жизнью?

Она усмехнулась.

— Мне не на что. Ферма — собственность банка. Да и я что-то так устала от всего, что не хочу ничего менять. Я просто жду, когда за мной придут…

— Тут мы с тобой похожи, — сказал я. — А если бы у тебя появились деньги — что бы ты сделала?

— Не знаю. — Она задумалась. — Сходила бы к психотерапевту. Он бы мне выписал таблетки для сна. Может, начала бы спать по ночам.

— В общем, — выдохнул я, подтягивая рюкзак и засовывая туда руку, и вдруг я увидел, что она как-то напряглась, а Блю поднял голову от своей лежанки, услышав какие-то звуки.

— Прости… — произнесла она, пряча взгляд, а где-то высоко над фермой раздался гул вертолётных винтов.

Глава 6

Прости, но…

Я замер, сжимая в руке пачку купюр внутри рюкзака, и весь мир сузился до звука — нарастающего, вибрирующего, рвущего тишину этого утра. Где-то высоко, за крышей, под облаками, скользила вертушка — вертолёт не известной мне модификации шёл на низкой высоте, и с каждым ударом лопастей мои пальцы сжимались, требуя взять не деньги, но Glock.

Эмили сидела напротив, и я видел, как её лицо меняется — от удивления к пониманию, и от понимания к чему-то мягкому, почти материнскому.

— Оу, я вижу, как ты напрягся, — сказала она. — Это просто пожарный вертолёт. Они постоянно тут летают в такую жару. Пожары возникают каждую неделю, особенно там, где ходят люди. Туристы костры не тушат, подростки балуются, фермеры что-то жгут… — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько усталого всезнания, будто она видела эти вертолёты сотни раз. — Не всё в этом небе летает за тобой, мой русский.

Я прислушался. Гул действительно удалялся, таял где-то за лесом, растворялся в вечернем воздухе, оставляя после себя только шелест ветра в верхушках деревьев и медленно сменяясь пением птиц, таких же далёких. Блю, который на миг поднял голову от лежанки, снова уронил её на лапы и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что тревога была ложной.

Слава, ты параноик, — обругал я себя. Хотя в голове уже проносилась картина: горящая ферма, свинцовый шквал, морские котики в шлемах с оружием с прицелами, и я выбираюсь через заднюю стену, пока Эмили кричит, просит не стрелять, а Блю бросается на меня и гибнет первым, потому что псы всегда гибнут первыми, прикрывая тех, своих, кому отдали во служение свою жизнь. Чаще зря.

— Прости, просто… — голос Эмили снова дрогнул, выдернув меня из этого, больного параноидального воображения. Она снова отвела взгляд, сцепила пальцы рук, и в этом жесте было что-то девичье, беспомощное. — Я не знаю, как просить тебя остаться. Хотя бы на месяц. Хотя бы на два. Пока банки не заберут мою ферму…

Она замолчала. Я молчал тоже. Потому что сказать было нечего. Потому что мы оба знали, что я не могу остаться. Никак не могу… Дома меня ждёт та первая, что поверила в то, что с киллером на службе государства можно жить и не бояться.

— Глупо, да? — Она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Предлагать террористу остаться на ферме в Джорджии. Как в дешёвом романе. Женщина ждёт мужа с войны, а вместо него приходит другой…

— Я не другой, я к сожалению такой же, — сказал я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — И я не могу остаться.

— Знаю, — кивнула она. — Знаю. Просто… помечтала.

Она встала, поправила клетчатую рубашку, и в этом движении было что-то решительное. Словно она поставила точку там, где сама же открыла скобку. И только тогда я вытащил руку из сумки — с тем, за чем туда полез.

Пачки с купюрами ложились на стол плотной стопкой. Сотни, которые складывались в тысячи. Я выложил на стол всё, что нёс через Джорджию, всё кроме одной тысячи долларов — только затем, чтобы не пришлось убивать за еду.

— Стой… — Она смотрела на деньги, потом на меня. — Тут целое состояние!

— Мне всё равно нельзя их перевести через границу. А тут хватит, чтобы забыть о кредитах на год. Забыть на этот год и подумать — нужна ли тебе эта ферма.

Она не трогала пачки. Смотрела на них, потом на меня, и лицо у неё стало каменным.

— Выглядит так, словно я получила их за вчерашний секс, — сказала она тихо.

— Не за секс, — сказал я. — А за то, что поверила, что всё в жизни чуть сложнее, чем тебе рассказывают. Ну, или проще.

Я помолчал, чувствуя, как Тиммейт уже пульсирует в наушнике. Он что-то шептал, прокладывал маршрут, считал варианты. А потом я услышал его голос — тихий, деловой: