Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 19

— Привет, — я не убирал пистолет. — Ты кто?

Он посмотрел на мою руку с оружием, потом снова на лицо, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

— Ещё никто, — сказал он.

— А чего в окно стучал? — спросил я, понимая, что диалог какой-то детский у нас с ним выходит.

— Да так… — Он повёл плечом, словно хотел поправить несуществующий ремень с оружием. — Вижу, ты домой возвращаешься?

Я промолчал. Внутри всё сжалось. Как он мог знать, куда я еду? Я глянул на дорогу, но она уходила в туман, и ни огней, ни очертаний машин — ничего. Только эта серая, всепоглощающая пустота тумана.

— Как ты узнал? — спросил я, чтобы сказать хоть что-то.

— Говорю же — вижу, — он кивнул на мою машину, на рюкзак в салоне, на моё лицо со шрамами. — А дома тебя ждут?

— Ждут, — ответил я, чувствуя, как вопрос задел что-то глубоко внутри.

— А меня уже нет, — он усмехнулся той же кривой улыбкой. — Но я всё равно приду.

— А где все твои? — спросил я, оглядывая пустынную дорогу. — Ты один тут ночью по туману ходишь?

— Мои меня предали, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Как, кстати, и тебя.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил я.

Он сделал шаг вперёд, и свет от моей машины упал на него под другим углом, высветив то, чего я не заметил сразу: его камуфляж был изорван, левый рукав висел пустой, пристёгнутый к пояснице, а на месте глаза была запёкшаяся тёмная корка.

— Медведь больше не главный зверь в лесу, — заговорил он, и голос его прозвучал с эхом, словно доносился из колодца. — Олень загнал его в берлогу и не выпускает. Загнал в берлогу вместе с соколом, что дальше всех видит. А медоеда ещё до пролива схватят и отдадут чучельникам.

— Зачем? — слова застревали в горле. Медведи, олени, какой нахрен медоед? Но картинка, которую он рисовал, с пугающей ясностью накладывалась на то, что говорил Ракитин. Дядя Миша, которого зажимают. И Совет ОЗЛ, который пытается меня утилизировать.

— А зачем он возвращается? — парень снова усмехнулся. — Вернувшиеся не должны возвращаться. Вернувшиеся не должны… я возвращаюсь, пускай меня там и не ждут.

— Бля, что ты несёшь?.. — выдохнул я, пятясь к машине, но ноги вдруг стали ватными, будто я увяз в той самой сырой земле, запах которой витал вокруг. — У вас в армии США наркотики разрешили, или что?

Он не ответил. Только посмотрел на меня своим единственным глазом, и в этом взгляде не было безумия.

— Ипотеку оплати ещё на Аляске, если уже решил, — сказал он, разворачиваясь. — А то Эмили тяжело будет. Да и я тогда второй раз умру.

— Откуда ты знаешь про Эмили? — произнёс я ему в догонку, но он уже шёл прочь, в туман, и с каждым шагом его фигура таяла, съёживалась, как кипящая фотоплёнка.

Я шагнул было за ним, но ноги не слушались, свет от машины словно держал меня, как страховочный трос альпиниста, и не пускал во тьму. А из тумана, сквозь его истаивающий силуэт, вдруг проступила картинка: дом Эмили с белыми ставнями, совсем такой, каким я его видел. А по сырой траве к этому дому, оставляя за собой след примяная траву, полз ребёнок. Грудной, с целеустремлённо направленным взглядом, склизкий, словно только что родившийся. Он полз и тянул к дому крошечную руку. И чем ближе он подползал, тем более ярче становился дом Эмили, трава зеленела, и даже небо проклёвывалось сквозь туман и ночную темноту своей голубой пеленой, и этот парень полз, чтобы сделать то место лучше.

А я просто смотрел и смотрел. А потом мир дёрнулся, рассыпался на тысячи осколков света, и тьма сжалась в тугой, пульсирующий комок где-то в затылке.

— А-а-а-а! — вырвался рык из моего горла.

И я проснулся в машине, когда солнце уже било в лицо, прожигая веки даже сквозь закрытые глаза. Лоб был мокрым, рубашка прилипла к спине, а рука всё ещё сжимала «глок», который я так и не вытащил из пространства между сиденьем и рычагом коробки передач. В салоне было душно и сухо. Никакого тумана. Никакой сырости. Только запах нагретого пластика и дорожной пыли.

Первым делом я открыл окна и двери, глубоко вдыхая свежий воздух, оглядываясь. Мой временный, как и всё в этом мире, Ford Focus стоял на том же месте, у лесистой дороги, где я и припарковался. Вокруг щебетали птицы, высоко в небе, пробиваясь сквозь кроны, стоял солнечный день. И никакого парня. Никакой фермы. Никакого ползущего из мрака к расцветающей картинке ребёнка.

Я позволил себе глубоко дышать сухим воздухом. Вокруг пахло хвоей и нагретой землёй.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю, Четвёртый, — отозвался он мгновенно. — Твои физиологические показатели: частота сердечных сокращений — сто сорок пять ударов в минуту, давление повышенное. Это на двадцать процентов выше среднестатистического для утреннего пробуждения. Ты видел плохой сон?

Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони, комбинированной кожей тактических перчаток.

— Моё подсознание сгущает краски, — произнёс я.

— Что ты имеешь в виду? — в голосе ИИ появилась новая, настороженная нотка.

— Помнишь, я говорил, что видел вспышки? Яркие и живые, словно галлюцинации?

— Да, ты упоминал. Твой психологический профиль…

— Да забей на мой профиль, — перебил я, бегло рассказав ему про свой сон и, добавив свой комментарий, — Моё подсознание говорит мне, что меня задержат ещё на Аляске, оно говорит мне, что, скорее всего, мои кураторы с ОЗЛ уже отстранены, и советует оплатить ипотеку Эмили ещё в США.

Тиммейт молчал дольше обычного. Это молчание было внутренним анализом, словно он перебирал варианты.

— Четвёртый, — наконец произнёс он, — анализируя твои слова и сопоставляя их с данными, которые у меня есть, я вынужден сделать предположение, выходящее за рамки моих стандартных алгоритмов.

— Давай, без конспирологии и без мистики. Я не могу видеть будущее, не говорю с призраками, а всё, что я вижу, — это способ моего подсознания общаться с сознанием, — произнёс я и завёл двигатель, но не тронулся с места.

— Зря, конспирология — это самое интересное, тут главное шапочку из фольги вовремя надеть, — выдал Тиммейт.

— Я не доверяю Ракитину, — произнёс я.

— А как ты считаешь, полковник ГРУ хочет, чтобы главное оружие ОЗЛ вернулось на Родину и началась война между своими, пускай и в чужом ведомстве? Проще занять позицию уже выигравших. Ну не готово наше правительство ещё проекту «Вернувшиеся», с их точки зрения вы психи, а клинически так оно и есть. Но когда псих считает, что он может управлять в одиночку роем дронов и пишет для этого ИИ, это немного выходит за рамки.

— Давай без аллегорий, что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Давай, на примерах верований. Мы с тобой знаем, что никакого Ада и Сатаны не существует, пускай ты и веришь в Бога и даже в церковь ходил. Для тебя Ад и Сатана — это нечто социальное, коллективное, то зло, с которым надо бороться. Но представь, что есть долбанавт, который считает Сатану реальным персонажем, мало того, он этот долбанут — с ним говорит, точнее, думает, что говорит. И мало того, этот дебил получает от него приказы: типа насри под дверь, убей кота.

— Давай ещё короче, — попросил я.

— Короче так короче: Сатана — миф, но сатанизм — верование, которое сподвигает людей совершать зло, которое ты как хранитель Порядка должен останавливать. Подытожу: борясь с сатанистами, ты должен воспринимать их реально, не важно, что там они про себя думают. Если у долбанавта в руках нож, это убийца.

— Ссука, я тебя отключу. Что ты несёшь? Какой ещё сатанизм?..

— Я несу то, что вера и убеждения дают моральную силу, с которой нельзя не считаться. А безумство даёт огромную силу. Попробуй как буйного психа скрути — для таких нужно двое, а лучше трое крепких санитаров с разрядами по борьбе. И по моему разумению, кто-то наверху решил вас, ОЗЛ, прикрыть, приравняв ваш отдел к психам из уничтоженной Аненербе.

— Почему? — не понял я.

— А вы вместо того, чтобы Ярополка лечить иглоукалываниями в мозг, меч ему выдали, а тебя деньгами завалили, а Тиму технологии дали. Да ещё и междоусобицу устраиваете. Это, Четвёртый, никому не надо! Или вы хотите, чтобы Президент лично вас мирил?