Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 9

— Изнасилование так не работает. Жертва всегда должна быть против, — поддержал я беседу, потянувшись к полену и подкидывая его в костёр, продолжил: — Кредиторы сильно тебя достали?

— Не представляешь как. — Она вздохнула, поудобнее усаживаясь на землю. Пёс тут же подошёл и положил голову ей на колени. — Ферма раньше казалась мне мечтой. Моей и мужа. Мы её взяли в ипотеку, когда поженились. Всё делали своими руками, верили, что раскрутимся. А потом погиб отец, его имущество забрали банки за долги. И муж решил, что короткий контракт в военной компании поправит наши дела. И вот я осталась одна. С фермой, которая приносит ровно столько, чтобы не сдохнуть с голоду. А банк хочет свои деньги назад. Каждый месяц звонят. Сначала они были вежливы, просили, а теперь угрожают. Говорят, через два месяца заберут всё. И дом, и землю, и скот. Всё, ради чего мы жили.

Она говорила спокойно, будто не о себе. Гладила пса по голове, и тот закрывал глаза от удовольствия.

— И что ты будешь делать? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Продам что-нибудь. Или найду работу в городе. Или… — она пожала плечами, — не знаю. Пока я просто хожу по ночам, куда он ходил охотиться, но охотник из меня так себе. Днём же надо работать. А ночью — хожу. Думаю. Я Эмили, кстати.

— Очень приятно, — произнёс я не сразу придумав, какое имя назвать и перевёл тему. — Так, о чём, думаешь?

— О том, как всё это начиналось. Когда я свернула не туда. И о том, как мы с Томом купили эту ферму. Как он строил сарай, а я красила ставни. Как отец приезжал помогать, ругался, что мы всё делаем не так, а потом сам же переделывал. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько тепла, что мне стало не по себе. — А теперь от всего этого осталась только я. И Блю. И долги.

Она помолчала, глядя на огонь. Потом спросила:

— Так что ты здесь делаешь? В моём лесу, посреди ночи? И не говори, что охотишься с пистолетом.

Я молчал. Потому что уже отвечал на этот вопрос. Как по-хорошему, каждый, кто меня видит, может сдать меня копам и федералам? Но не убивать же каждого за это.

— Я иду на север, — сказал я. — Просто иду. Там меня ждут.

— На север? — Она усмехнулась, но мягко, без какой-либо издёвки.

— Мне очень туда нужно.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом перевела глаза на рюкзак, на мои кроссовки, которые не подходили для леса, на футболку, которая высохла на мне коркой соли.

— Слушай, — сказала она, вставая. Пёс тут же поднялся следом. — У меня ферма в трёх милях отсюда. Есть душ, горячая вода, еда. И сеновал, если ты не против спать на сене. Там чисто, я недавно убиралась.

— Я не хочу тебя стеснять, — произнёс я.

Она пожала плечами.

— Я не позвоню в полицию, если ты боишься и от кого-то бежишь. Мне от них ничего не нужно. Они, когда мой муж погиб, сказали: «Соболезнуем, мэм». И всё. А когда я попросила помочь с документами для пенсии, мне сообщили, что это не их проблема. — Она вздохнула. — Дядя Сэм меня, да и всех уже тут трахнул, что я сыта ими. И я не хочу быть как они. Если человеку нужна помощь — значит, нужно помочь. Меня так отец учил. И муж.

Я смотрел на неё, и что-то в её лице — в этой усталой, тёплой улыбке, в глазах, которые видели слишком много горя, но не ожесточились, — заставило меня кивнуть.

— Хорошо, — сказал я. — Но я уйду на рассвете.

— Уйдёшь, — согласилась она. — Я тебя держать не буду. Только костёр затуши. В лесу сейчас сухо, а у меня и так забот хватает, поля жечь не хочется.

Я затушил костёр остатками воды. А Эмили уже шла вперёд, не оглядываясь, и пёс шёл за ней, и я, взвалив рюкзак, побрёл следом. Её мощный фонарь освещал нам дорогу, забавно, что, когда она шла на мой костёр, она его выключила, или просто я не заметил, потому что спал.

Эмили больше не задавала вопросов. Шла быстро, уверенно, и я понял, что этот лес она знает как свои пять пальцев. Где корень, где яма, где тропа, которая выведет к дороге, а где — змеиное гнездо, которое лучше обойти стороной.

— Ты часто ходишь по лесу ночью? — спросил я, когда мы вышли на просёлок.

— Каждую ночь, — ответила она, не оборачиваясь. — Я не могу уснуть. Вот и хожу.

— Почему не можешь спать?

Она остановилась. Посмотрела на звёздное небо, пробивающееся сквозь кроны еловых деревьев.

— Муж снится, — сказала она. — Каждую ночь. Стоит и смотрит. Не говорит ничего, просто смотрит. И я просыпаюсь, и всё. А потом до утра не заснуть. Вот и хожу. Думаю о том, что я могла бы сделать по-другому. Могла бы его остановить. Могла бы сказать: «Не едь туда, останься». Но я не сказала. Думала, что он сильный, что справится. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мне захотелось отвернуться. — Не справился. И теперь сильной надо быть мне.

— Где он погиб?

— В Сомали. — Она снова пошла, и я едва поспевал за ней. — Сказали это был подрыв на мине. А тело привезли в таком виде, что я его даже не узнала. Получив лишь: «Соболезнуем, мэм. Ваш муж погиб героем». — Она помолчала. — А потом банк сказал: «Ваш муж брал кредит на ферму. Вы должны платить дальше». И всё. И никто не пришёл и не сказал: «Мы поможем. Мы с тобой».

Мы шли молча. Я смотрел на её спину, на светлые волосы, выбившиеся из хвоста, и думал о том, что война не заканчивается, когда умирают солдаты. Она продолжается в их жёнах, в их детях, в их долгах.

Вскоре показалась ферма — это был ухоженный одноэтажный дом с белыми ставнями, с покосившимся сараем, с загонами, где на дощатом полу смутно белели козы, — Эмили вдруг спросила:

— А ты русский? У тебя просто характерный акцент? — В её голосе не было напряжения, только любопытство. Как у человека, который давно ни с кем не разговаривал и теперь рад любой возможности поговорить.

— Да, — сказал я. — Русский.

— Так, не расскажешь, куда идёшь?

— Как я и сказал, на север, — усмехнулся я.

— Ладно, не хочешь — не говори. Я и так понимаю, что ты не просто так здесь. У тебя глаза такие… — она запнулась, подбирая слово, — тяжёлые, что ли. У моего мужа такие же были после Афганистана, когда он вернулся из первой командировки.

Ферма была огорожена забором невысоким и символическим, по пояс, и Эмили открыла калитку, пропустила меня во двор. Блю тут же побежал к крыльцу, улёгся на ступеньках, наблюдая за нами.

— Иди в дом, — сказала Эмили. — Душ в конце коридора, вода греется от солнца, так что будет ещё тёплая. Еда в холодильнике, бери что хочешь. Полотенца и халат Тома тоже бери.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она уже шла к сараю. — Слушай… Если ты захочешь поговорить — я умею слушать. Меня за этот год никто, кроме тебя, не слушал, а я — умею.

Она улыбнулась и ушла к сараю, возможно что-то там прибирать. А я поднялся на крыльцо. Блю проводил меня взглядом, вильнул хвостом и снова улёгся.

В доме пахло сушёными травами и старым деревом. Всё вокруг было скромно и аккуратно. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках, на стенах висели фотографии. Я мельком глянул на одну из них на ней был парень и девушка, смеющиеся, обнимающиеся на фоне этого же дома. Том и Эмили.

Том был старше, ему было лет тридцать пять. Как раз тот возраст, когда уже лет 10 как естественно снижается уровень гормонов и на мужчину набредает так называемый кризис среднего возраста. И каждый его проходит по-разному, Том вон поехал на войну и не приехал обратно, хотя цель изначально была заработать денег. И я где-то его понимал, в пресной жизни гражданского мало радости, а если ты не дай бог подсел на адреналин войны и на ежедневные дозы дофамина, выделяемые организмом от того, что ты снова выжил, то есть шанс оттуда не вернуться — в первую очередь душой, потом головой, а потом уже и телом… Я это видел в 1989-том, в людях после Афгана, возможно в прошлой жизни и я был одним из таких.

Я прошёл в конец коридора и нашёл душ — маленькую кабинку с прозрачными стенками, где вода действительно была едва тёплой. Стоял под ней долго, смывая с себя пот, пыль, запах костра и ту тяжёлую усталость, которая въелась в мышцы.