Поглощающий (ЛП) - Торн Ава - Страница 17

— Люди лгут, нейдр. Другим, самим себе. Они облекают свою жестокость в ложные цели и называют это добротой. — Один когтистый палец приподнял мой подбородок. — Твоя мать, возможно, боялась твоей природы. Или твой бывший муж мог выдумать небылицу, чтобы ранить тебя в последний раз. Как бы то ни было, теперь ты та, кто ты есть.

Я изучала его лицо. Даже с дополнительными глазами и темными отметинами я поняла, что он казался мне более человечным, чем любой другой мужчина, которого я знала. — Ты был проклят? В историях не говорилось, откуда он взялся, только о его голоде и жестокости. Но я видела, как изменения в моем теле повторяли его, и не могла не задаться этим вопросом.

Все восемь его глаз вразнобой моргнули.

— Да, очень давно.

— Значит, когда-то ты был человеком? Ты когда-нибудь задумывался о том, кем бы ты стал, если бы проклятие не изменило тебя?

Что-то промелькнуло в выражении его лица — уязвимость, которую он быстро скрыл.

— Я был полководцем, выбравшим гордыню вместо выживания своего народа. Я жаждал власти и потребления, и брал то, чего, как мне казалось, я заслуживал. Проклятие просто обнажило то, что уже существовало.

Его жвалы тихо щелкнули.

— Останься я человеком, моя судьба была бы предрешена. Я бы не изменился, и моя жадность поглотила бы меня, как поглощает сейчас.

— Но проклятие, оно изменило тебя? Был ли он заморожен этой древней магией, заперт в том, чем являлся? Проклянет ли оно меня так же, заставляя вечно сгорать от ярости? Или нас ждет нечто большее?

Его взгляд удерживал меня, и он медленно, нежно провел одним когтем по моей щеке.

— Я начинаю верить, что изменило, причем так, как я не ожидал. Я никогда не думал, что одиночество станет самым тяжким бременем из всех.

Признание повисло между нами — хрупкая вещь, за которую мне хотелось крепко держаться. Я протянула руку, очерчивая край его челюсти, там, где плоть переходила в хитин.

— Теперь ты не один.

— Нет, — согласился он, поймав мою руку своей. — Хотя, возможно, ты еще заставишь меня пожалеть об этом.

Несмотря на тяжесть в животе, я улыбнулась.

— Потому что я лишила тебя грандиозного финала?

— Потому что ты всё усложняешь. — Его хватка стала крепче, но не до боли. — Мне не приходилось считаться с чувствами и потребностями другого человека целые столетия. Это… неудобно.

— Бедное древнее создание, — прошептала я. — Повержено одной сломленной человеческой девушкой.

— Уже вряд ли человеческой. — Его свободная рука обвилась вокруг моей талии, притягивая к себе. — Ты сильна. Я видел, как взрослые мужчины обделывались при одном только виде меня. Я слышал, как они вопили от агонии из-за боли, ничтожной по сравнению с той, что вынесла ты. Они съеживались и молили о пощаде, дрожа, как новорожденные оленята. Но не ты. Ты не вздрогнула, не съежилась. Ты торговалась. У тебя ничего не было, и все же за считанные мгновения ты обвела меня вокруг пальца. Ты выстояла, моя нейдр. Большинство не пережило бы того, что пережила ты. Но ты выстояла, и теперь я буду иметь удовольствие наблюдать, как эта боль трансформируется во что-то куда более темное. Так что ты далека от того, чтобы быть сломленной. Согнутой, возможно. Но затем перекованной.

— Как клинок?

— Как цепь.

От этого слова меня бросило в жар, и змея заинтересованно зашевелилась. — Это то, чего ты хочешь? Связать меня?

Его многочисленные глаза потемнели.

— А ты позволишь?

Вопрос повис в воздухе, отягощенный обещанием. Я вспомнила цепи Тиберия, годы, проведенные связанной и беспомощной. Но это… это было другим. Это был выбор.

— Покажи мне, — прошептала я.

Улыбка Ису обнажила слишком много зубов.

— Опасные слова, нейдр.

Тени окутали его, пока он возвращался в свою более человеческую форму, но он по-прежнему держал меня между своими похожими на паучьи руками.

Он встал, подняв меня с легкостью и без усилий. Он завел мои руки за спину, прижав предплечья друг к другу. Его человеческие руки обвили шелк вокруг моих запястий — не жесткие путы его паутины, а что-то более мягкое.

— Разница в том, — сказал он, затягивая шелк ровно настолько, чтобы я почувствовала ограничение, — что ты сама этого желаешь. Ты можешь легко их порвать. Они держат только потому, что ты им позволяешь.

Шелк приятно холодил кожу. Он работал с сосредоточенностью художника: его руки скользили по моим предплечьям, создавая петлю за петлей, которые впивались в кожу с давлением, достаточным лишь для того, чтобы вызвать то самое непрекращающееся покалывание.

Поза была неудобной, но не болезненной. Моя грудь выдалась вперед, открытая его взгляду, когда он стянул с меня жалкие остатки одежды. Его руки блуждали по покрытым шрамами участкам кожи, и покалывание становилось все сильнее, пока я не почувствовала, как внутри меня зарождается ноющая боль. Моя грудь потяжелела, налитая жаждой и желанием.

Его рука обхватила мои ребра, а большой палец принялся играть с одним из моих чрезмерно чувствительных сосков.

— Ты доверяешь мне? — спросил он; его основные глаза были прикованы к моей груди, но остальные настороженно следили за выражением моего лица.

Опасный вопрос. Боль стала единственной константой в моей жизни. В каком-то смысле я знала ее лучше, чем что-либо другое, и в этом была своя привычность. Я знала, как раствориться в ней, как зачерстветь. Но то, о чем он просил, открывало путь совершенно новому виду боли, к которому у меня не было сопротивления. Яду, к которому у меня не было иммунитета.

— Я доверяю тебе.

Его бровь изогнулась.

— Некоторые сочли бы неразумным доверять такому монстру, как я.

— Ты же сам сказал мне, что я, вероятно, очень глупая.

Его лицо расплылось в ухмылке; он подался вперед, и его длинный язык высунулся, чтобы лизнуть всю длину моей шеи и вдоль челюсти.

— Тогда позволь мне показать тебе красоту в покорности.

Его язык змеей скользнул в мой рот, полностью заполняя его, когда наши губы встретились. Он заявил права на каждую поверхность, прежде чем отстраниться, но его руки ни на мгновение не останавливались.

Он обмотал еще больше шелка вокруг моих бедер, бледная плоть которых выпирала между тесными границами. Он завязал тугие узлы вокруг моей грудной клетки; шелк стал клеткой для моей груди, запирая в ней кровь, пока ноющая боль не стала почти невыносимой. Мои соски покраснели, и я заерзала, желая, чтобы он к ним прикоснулся.

— Терпение, я дам тебе все, что нужно. Но только тогда, когда ты окажешься на грани того, что сможешь вынести.

Его руки ни на секунду не замирали, и узлы медленно затягивались все туже. Затем меня подняли в воздух, и я повисла перед ним, словно какое-то извращенное украшение. От моего собственного веса грудь выдалась вперед еще сильнее, а он связал мои икры с бедрами, раздвинув мне ноги.

Но потом накатила паника. Я была в ловушке, я была пленницей. Мое сердце бешено заколотилось, кровь прилила к голове, и я начала вырываться. Я почувствовала, как лопнул шелк, прежде чем его руки легли на мое лицо.

— Моя нейдр. — Он был прямо передо мной, все восемь глаз смотрели в мои. — Ты моя. Ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда.

Мое сердцебиение замедлилось, но я продолжала вырываться, и на глаза навернулись слезы.

— Мне больно.

— Если будет слишком, мы остановимся.

Я перестала вырываться и стала наблюдать за ним. С тех пор как он укусил меня, все мои чувства обострились. Я чувствовала его сердцебиение, ровное и мерное в груди. Я чувствовала его приторно-сладкий запах. Я сказала, что буду ему доверять, но часть меня предполагала, что он не станет слушать. Я видела голод в его глазах, чувствовала, как его тело начало нагреваться от возбуждения. И все же он остановился.

— Ты остановишься ради меня? Я думала, ты питаешься страхом.

Его ухмылка сползла, губы сжались в твердую линию, прежде чем он заговорил:

— Так и есть. Но ты больше не моя добыча. Ты моя. Твой страх восхитителен, но когда ты принимаешь его и позволяешь ему трансформироваться во что-то большее — вот чего я жажду.