Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт - Страница 12

Судя по возрасту, человек, называющий себя Анселетом Аверре, должен принадлежать к последней категории.

Три сына. Двое из них живы, насколько я слышала в последний раз. Но был ещё третий, младший, который умер внезапной и загадочной смертью около пяти лет назад…

Голоса вдруг стали близкими.

Я вскочила на ноги как раз в тот момент, когда дверь распахнулась.

И вот он стоял — высокий, острый, как нож, — чёрные кудри слегка растрёпаны, тёмная льняная рубашка свободно лежит на его стройной фигуре. На его губах ещё лежала тень улыбки. Словно он как раз менял маску между одним собеседником и другим — и вдруг всё стало ясно, вдруг всё стало на свои места…

— Дурлейн Аверре, — хрипло сказала я.

Он моргнул.

Затем закрыл за собой дверь, не оглядываясь, не отводя от меня этого пронзительного взгляда единственного глаза ни на мгновение, и холодно произнёс:

— Быстро ты.

Глава 4

Дурлейн, чёртов Аверре.

Господи, смилуйся. Я была в такой беде.

Принц многих лиц — так его называли при дворе Эстиэн. Принц разбитых сердец. И, больше всего в последние годы, — тот ублюдок, который убил леди Пол, и именно это последнее прозвище теперь холодом пробирало меня до самого костного мозга, будь проклят даже тлеющий очаг — потому что мне не нравилось очень и очень много людей в доме Аранка, но Поллара Эстиэн мне нравилась настолько, насколько вообще может нравиться любой разумный человек.

И она была мертва.

Её отправили на гору Аверре, чтобы выдать замуж за младшего сына Варраулиса, и она была мертва.

Мои руки перестали дрожать. Вокруг перстня-печатки мои пальцы сами собой сжимались в кулаки, прекрасно понимая, что делают, потому что Пол была такой невероятно доброй. Такой невероятно мягкой, а этот ублюдок, этот жалкий маленький ублюдок…

— Вижу, рассказы о моих великих деяниях опережают меня, — нарушил он молчание; его взгляд был холоден, как иней, а уголки губ снова дёрнулись в той тревожащей, не-улыбке. — Великолепно. Прежде чем вы предпримете какие-нибудь обречённые попытки сломать мне нос, советую сначала заняться своими запястьями.

Запястьями?

Кого, к чёрту, волновали мои запястья?

Но он шагнул вперёд — и только тогда я заметила маленький сосуд у него в руке. Он поставил его на стол передо мной и добавил тем же ледяным, ровным голосом:

— Мазь из тысячелистника. Хедда нашла её для вас.

Потому что она увидела натёртые раны.

Не рассказывай нам ничего, чего мы не должны знать, — сказала она, и внезапно это стало гораздо понятнее.

Мои пальцы неуверенно разжались, чтобы отбросить его кольцо в сторону и схватить баночку со стола. Признаюсь, ходить вокруг с ранами, которые вопят о сбежавшем пленнике каждому встречному, — плохая идея; я смогу вбить нос Его Высочества в затылок и после того, как разберусь с более срочными делами.

— Через минуту она будет здесь с едой, — продолжил Дурлейн, опуская своё высокое тело на край кровати, спиной к неприкрытому зеркалу. — Я предлагаю…

Я окунула три пальца в кремовую мазь, отсекая всё то несущественное, что он собирался предложить.

— Почему вы её убили?

Он резко сомкнул свою резкую челюсть.

Я ждала, втирая тысячелистник в запястье уверенными движениями и даже не утруждая себя тем, чтобы встретиться с его взглядом, пока он сидел на этой проклятой кровати и смотрел на меня.

— Кого… — наконец начал он, словно вообще могла быть хоть какая-то неясность, о ком мы говорим.

— Пол. Поллару. — Я переключила внимание на другое запястье, накладывая толстые слои мази на синяки и ссадины, пока повреждённая кожа не заблестела вся целиком. На краю моего зрения Третий принц Аверре не двигался. — Она, по всем отзывам, стала бы для вас лучшей женой, чем вы заслуживали. Почему вы её убили?

Ещё одно долгое мгновение он молчал.

Затем его голос — пугающе ровный, холодно, до дрожи будничный — произнёс:

— Она стояла у меня на пути.

При этих словах я опустила руки.

Невозможно было притворяться равнодушной перед лицом такого презрения. Это поставило бы меня на один уровень с ним — а, как оказалось, даже после семи изнурительных лет на побегушках у Аранка Эстиэна всё ещё существовали уровни, до которых я не была готова опуститься.

— Вы омерзительный ублюдок, — сказала я.

— Приятно познакомиться. — Снова вспыхнула улыбка, жгучая, как яд. — Так откуда вы родом, если были в столь тёплых отношениях с племянницей своего короля?

Из клетки чудовища.

Я ограничилась резким:

— О, теперь вас вдруг волнуют настоящие личности?

Его вздох был раздражённым, словно из нас двоих именно я была проблемой.

— Как пожелаете. Сирота, по всей видимости. Обученная рунная ведьма, отличный боец. Удивительно хорошо осведомлены о придворных делах. Не простой солдат — потому что вас не заперли бы как простолюдинку, будь вы дезертиром, так что… — лёгкий наклон головы. — Одна из почтовых пташек Аранка?

Чёрт.

Я не была уверена, скрывает ли моё лицо привычное сжатие сердца. Судя по намёку на самодовольную, колкую улыбку на его губах — нет.

— Вы знаете о пташках.

Он пожал плечами.

— Тайные подразделения, выполняющие грязную работу вражеского короля, — именно из тех вещей, о которых я люблю быть осведомлён.

Ах. Да. Неофициальный шпионский мастер его отца, при жизни. Что Рук говорил о нём в те дни, до того как Пол уехала, когда весь двор гудел от слухов? Он видит одним глазом больше, чем большинство из нас двумя — чёрт, я и не понимала, что это значит, что у ублюдка на самом деле только один глаз.

Разве я никогда не видела его портретов?

Теперь, когда меня вынудили об этом задуматься, это казалось чертовски странным. Я знала, как выглядят его старшие братья, Лоригерн и Налзен — знала по их портретам ещё до того лета, когда они посетили двор Эстиэн. Может, это…

В дверь уверенно постучали.

Выражение лица Дурлейна изменилось в одно мгновение. Его плечи расслабились. Улыбка вдруг озарила лицо, смягчила резкость его черт.

— Да?

Задница смерти, это нисколько не становилось менее тревожным.

Хедда вошла с подносом в своих обветренных руках; её взгляд метнулся к моим запястьям и вспыхнул тем, что, как мне показалось, было удовлетворением. Но всё, что она сказала, ставя еду на стол, было:

— Мы уже ложимся спать. Вы знаете, где кухня, если понадобится ещё.

Это было безумием.

Предлагать ещё еды? Бесплатно?

— Вы сокровище, — сообщил Дурлейн нашей хозяйке тем тревожно обаятельным тоном, и она в ответ похлопала его по голове, между рогами, словно говоря: хорошая попытка, мальчик, а теперь ешь свой ужин. Он рассмеялся коротким смешком.

— Я не буду больше задерживать вас.

— Мудро. — Она взглянула на меня, на мгновение замялась и снова отвела глаза. Её прощальные слова: — Спокойной ночи вам обоим, — прозвучали уже ко всей комнате.

Только когда дверь закрылась за её спиной, я поняла, что, вероятно, должна была её поблагодарить.

— Ладно, — сказал Дурлейн, когда её шаги стихли, поднимаясь с края кровати и делая три шага к столу. Он повернул свой стул на четверть оборота, прежде чем опуститься на него — снова спиной к зеркалу, я не могла этого не заметить. — Ешьте. Завтра от вас не будет никакой пользы, если вы будете мертвы.

— Заботливо, — процедила я, но без прежней остроты.

Завтра я была бы мертва. Перед столом, заставленным тарелками и мисками, тот факт, который ещё несколько часов назад я принимала так легко, вдруг стал казаться немыслимым.

Там были ягоды. Ягоды.

Тарелка маринованной сельди. Толстые ломти ржаного хлеба, дымящиеся. Кремовая белая масса, которая, я предполагаю, была козьим маслом, маленькая миска гороха и шалота, подрумяненных и карамелизированных. И затем — эти клубники, полные, красные, шесть штук, и вдруг, совершенно внезапно, я могла бы расплакаться от этого изобилия.