Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт - Страница 3

— Я тут подумал, не видела ли ты поблизости одного моего друга.

У тебя есть друзья?

Я проглотила этот спонтанный ответ.

— Маловероятно, — вместо этого проворчала я, снова поднимая голову, чтобы смотреть в тени там, где должны были быть его глаза. — Я не устраивала здесь особенно много прогулок по территории.

Снова уголки его губ поднялись вверх, и этот жест скорее подчёркнул линии его челюсти, чем смягчил их. Удивительно выразительный рот — тонкие, но твёрдые губы, и самую малость слишком чувственные для этого отточенного лица.

— Из твоей камеры видно виселицу.

Значит, и это он тоже заметил.

Я с опозданием поняла, что совершенно не представляю, за что он здесь.

— Видно, — пробормотала я, не желая помогать, но и игнорировать его не решаясь. — Твой друг похож на человека, который может закончить там, болтаясь на верёвке?

— Хм. Возможно.

Короткая пауза, словно он взвешивал свои варианты; затем он добавил:

— Его зовут Бьярте.

Я нахмурилась.

— Бьярте Вигдиссон?

Тишина обрушилась, как удар молота.

Она разбила последнюю из натянутых улыбок безымянного дворянина — уголки его рта опустились так резко, что это можно было бы назвать триумфом, если бы в тот же миг не напряглось всё его тело. Заострилось, как у хищной птицы, выпускающей когти.

У меня было одно короткое мгновение на чёрт и не надо было этого говорить, а затем он наклонился вперёд, руки сжались по бокам из-за чего его капюшон впервые сдвинулся, и огненный свет скользнул по лицу, которое прежде скрывали тени.

Он напоминал кинжал больше, чем следовало бы любому человеческому существу.

Прямой, острый нос. Угловатые скулы. Блестящие чёрные пряди, падающие волнами на всё ещё наполовину скрытый лоб … а затем были его глаза.

Вернее, глаз.

Левая глазница была закрыта бархатной чёрной повязкой, плотно лежащей между острым краем скулы и резкой линией брови. Но правый глаз был цел и здоров, блестел в огненном свете, и в его прищуренной темноте было нечто такое, от чего моё сердце стало холоднее ночи за стенами — взгляд изголодавшегося зверя, почуявшего кровь.

Словно он собирался вонзить зубы во что-то, и я не была уверена, окажусь ли этим «чем-то» я или несчастный Бьярте Вигдиссон.

— Он был здесь? — его голос стал ещё тише. Осторожный, даже — осмотрительный самым зловещим образом. — Ты встречала его?

Мне стоило всех сил не попытаться вжаться назад сквозь толстую каменную стену за моей спиной.

С этим человеком было что-то очень, очень не так. Надвигающаяся погибель, подумала я раньше — и теперь снова подумала то же самое, пойманная притяжением этого одноглазого взгляда, не в силах оторвать глаза от изуродованного, отмеченного совершенства его лица. Он вовсе не был красивым. Совсем не привлекательным. Но он был бесспорно прекрасен — так, как прекрасен хорошо выкованный меч. Завораживающе, как может завораживать свернувшаяся змея.

Это была та жестокая, отточенная красота, от которой разумные люди держатся очень, очень далеко … а я была прикована к ней цепями в одной камере.

Моё горло стало тяжёлым, когда я сглотнула.

— Его имя объявили перед казнью, — выдохнула я, отчаянно пытаясь придумать, что ещё сказать. Бьярте Вигдиссон, объявил чиновник, а затем раздался знакомый скрип дерева, хруст сломанной шеи; после восьми долгих дней эти звуки снились мне. — Три дня назад, кажется. Может, четыре.

Его пальцы в перчатках дёрнулись у него сбоку.

Значит, его друг был мёртв. Хуже того — именно я сказала ему, что его друг мёртв, а я слишком хорошо знала, что делают мужчины, когда их друзья мертвы — о чём я вообще думала, когда открывала рот?

— Я … — я прочистила горло. — Мне жаль, что я принесла дурные вести.

Его взгляд не смягчился.

— Правда?

Нет.

Мне было жаль Бьярте. Он был одним из немногих, кто умер с достоинством за те дни, что я провела здесь — тихо и быстро, не умоляя, не прося, не стеная, как многие другие, когда их тащили на эшафот.

Но человеку передо мной я не собиралась рассказывать ничего подобного.

Вообще-то мне не следовало говорить больше ни слова, если можно было этого избежать.

— Если вы не против, — вместо этого пробормотала я — задерживая дыхание, когда отвернулась и снова свернулась у стены, молясь, чтобы он решил, что я вне досягаемости, если я просто притворюсь такой, — я собираюсь поспать. Завтра большой день.

Он не ответил.

И это было каким-то образом хуже, чем если бы он вскочил на ноги и бросился на меня через всю камеру. Хуже, чем если бы он выругался, зашипел и загремел своими цепями. С нападением я могла бы справиться — или хотя бы попытаться. С ожиданием нападения …

Моя рука скользнула к бедру прежде, чем я успела её остановить. Эваз. Нет.

Бедро. Уруз. Нет.

Другое бедро. Иса. Нет.

Каунан. Вуньо. Эйваз. Ни одного из них. Я знала, конечно. Я знала, и одной проверки должно было бы хватить, чтобы изгнать это беспокойное напряжение из моих вен — но мягкоголосый дворянин со змеиным глазом всё ещё мог наблюдать за мной с другого конца камеры, и тревога туманила мой разум, путала мысли и учащала дыхание. Возможно, я проверила неправильно. Возможно, если я попробую снова, они окажутся там — Эваз, Иса, и чёрт, это был неправильный порядок…

Что-то щёлкнуло на другой стороне камеры.

Тихий щелчок, словно упала булавка, но в присутствии этого опасного незнакомца он мог бы быть и ударом грома.

Моё сердце подпрыгнуло к горлу. Рука замерла, натянутая силой навязчивого импульса. Я задержала дыхание, открывая один глаз, затем второй … потому что в сене, освещённый отблеском огня, друг Бьярте Вигдиссона сидел, согнувшись над кандалами на своей лодыжке, с длинной узкой булавкой между пальцами в перчатке и осторожно водил ею в замке.

Я моргнула. Картина не изменилась.

Чёрт возьми.

Мне не следовало издавать ни звука. Я должна была благодарить свои счастливые кости за то, что он нашёл себе другое занятие, что-то, что не было моим горлом или самым быстрым способом обхватить его руками … но если это было то, чем казалось, я могла оказаться в очень, очень серьёзной беде.

Восемь часов.

Почему всё это должно было случиться со мной именно сейчас?

— Что … — я прочистила горло от хрипоты, готовясь к очередному из его свирепых взглядов. — Что ты делаешь?

— Сбегаю.

Он даже не поднял головы от своей работы. Его голос изменился с угрожающего на просто мрачный — словно безумие предыдущего мгновения рассеялось или, скорее, превратилось в сосредоточенное действие.

— А что ещё?

Сбегаю.

Как будто это так чертовски просто.

Выбраться из этой камеры — да, это было просто, или по крайней мере было бы просто для меня. Я не знала, как именно он собирается это сделать; он, похоже, был уверен, что найдёт способ. Но потом будут стены. Стража. Собаки, и ещё стража …

Может быть, для него это не казалось таким большим риском; если его поймают, он сохранит свои пальцы и всё равно будет быстро и чисто повешен через несколько дней. Никто не станет раздевать дворянина догола, чтобы провести его по улицам. Деревенские дети не будут десятилетиями играть костяшками его пальцев.

Низкая цена за неудачу. Но если он неожиданно преуспеет …

Обвинят ли стражники меня?

Они будут в ярости, а его уже не будет рядом, чтобы на нём сорвать злость — тогда как я останусь беззащитной, безвредной и всё равно направляющейся к виселице. Они могут снова обыскать меня, на этот раз тщательнее. Они могут «обыскать» меня, если им понадобится немного развлечься, чтобы забыть о своей неудаче. А если мне совсем, совсем не повезёт, если они найдут метку …

Мой живот свело.

Что я могла сделать? Поднять тревогу?

Мне это ничего не принесёт. Но, по крайней мере, и ничего не отнимет — а на большее я не смела надеяться уже очень давно. Мой сокамерник, конечно, может попытаться остановить меня — та булавка выглядела достаточно острой. Но удар в сердце ничуть не хуже падения в петлю, и если это избавит меня от агонии ведьминой смерти…