Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт - Страница 63

Почему бы этому быть неинтересным?

А потом был разговор прошлой ночи, те слова, которые уже казались бесконечно далёкими…

Убедить тебя никогда не использовать своё самое мощное оружие.

Грязная, извращённая манипуляция, настаивала я себе, и только теперь — жуя кусочек сыра, не ощущая пряного вкуса лука — поняла, что этим дело не исчерпывается. Потому что он знал. Дурлейн знал. Я давала ему лишь крохи информации, а он делал выводы, попадавшие в самую боль — один за другим — так что, как бы ни была нелестна его интерпретация фактов, откуда он вообще знал сами факты?

Доверься мне.

И вдруг я больше не могла это выносить.

— Как? — вырвалось у меня — слишком громко, слишком резко, это одно слово было скорее мольбой, чем вопросом. — Как ты узнал… Всё, что ты сказал о нём… С самого начала…

Мой голос оборвался в ничто.

Дурлейн молчал рядом со мной. Это было молчание противоположностей, его язвительная, быстрая маска против чего-то, скрытого под множеством лиц — молчание, которое, казалось, решало, стоит ли ему холодно заметить мою грамматику или всё же ответить на чёртов вопрос.

Я уже доела сыр, когда он вздохнул и сказал:

— Туннель у Лунного озера.

Это было не то, чего я ожидала.

— У водопада? — словно мог быть какой-то другой туннель. — И что?

— Я спросил, откуда ты о нём знаешь, — сказал он, глядя вперёд, на пляшущие, потрескивающие языки огня; в его голосе была усталость, а не насмешка. — И ты сказала, что случайно туда забрела, а потом Ларк был вынужден пойти за тобой и обнаружил его.

Я нахмурилась.

— Да?

— В этом нет ни малейшего смысла, Трага. — Он отломил крошку от своего кекса, рассеянно перекатывая её между пальцами. — Если ему пришлось идти за тобой, значит, очевидно, что ты первой вошла в этот туннель. А это означает, по любому известному мне определению, что именно ты его и обнаружила.

Я уставилась на него.

Он небрежно отправил кусочек кекса в рот и некоторое время жевал, не отрывая взгляда от огня.

— Я никогда об этом не думала, — тупо сказала я.

— Я заметил. — Лёгкое пожатие плеч. — Это меня и насторожило.

— С какой стати это тебя насторожило? Ты меня ненавидишь. Или… или, по крайней мере… — до меня с опозданием дошло, что в том задумчивом, заинтересованном взгляде на меня было подозрительно мало ненависти. — Ты сам сказал, что мне повезло, что ты нуждаешься во мне живой.

Его губы чуть изогнулись.

— Что ж, это правда.

— Ты уходишь от сути, — резко сказала я.

— Суть не очень приятна, и я не уверен, что тебе понравится это слышать. — Он отправил в рот последний кусок кекса. — С другой стороны, возможно, ты уже привыкла к неприятным вещам. Так что решай сама.

Неприятные вещи, да.

Но всё же…

Всё же это редко было ложью.

— Скажи, — произнесла я, и это было как падение — как вдох и прыжок с обрыва в самые тёплые дни наших лет в Хьярнс-Бей. — Пожалуйста.

Снова какое-то время не было ответа.

Огонь шипел. Наша мокрая одежда капала. Ливень снаружи понемногу стихал. Мы были в милях от цивилизации, в милях от любой другой живой души, и мне казалось, что я в милях и от самой себя, и от своей жизни.

— Раньше я думал, — сказал Дурлейн спокойно и точно, словно выверяя каждое слово, — что моя мать любила моего отца, потому что она никогда ему не возражала.

Моё сердце замерло.

Я приоткрыла губы — и не нашла слов.

— А потом, когда я стал старше, начал замечать вещи, которые не складывались. — Его голос был отстранённым. — Она была очень умной, знаешь. Иногда она говорила что-то по-настоящему блестящее, а на следующий день утверждала, что это первым сказал мой отец. Или обсуждала с моей тётей вещи, которые хотела, а потом шла к отцу — и вдруг хотела уже совсем другое. Или он называл её тщеславной дурочкой, а она просто соглашалась, хотя она вовсе не была тщеславной, и уж точно не дурочкой.

Тёплое сияние огня исчезло. Что-то холодное, как зимний мороз, поднималось по моим внутренностям, по лёгким, по горлу, превращая дыхание на губах в лёд.

Это была не я. Это была не…

— И она клялась, что любит его, — продолжил Дурлейн всё тем же странно ровным тоном. — Думаю, она и сама в это верила. Потому что в этом-то всё и дело, верно? Пока ты готов оставаться внутри, клетка кажется домом. Лишь когда ты захочешь выйти, начинаешь видеть прутья такими, какие они есть.

Выйти.

Она умерла.

Королева Изенора, вторая жена Варраулиса Аверре, умерла.

— Что… — мой голос прозвучал слабо; я сглотнула и попыталась снова. — Что случилось?

— Мой отец перешёл черту, — тихо сказал он. — Она на него разозлилась. Очень явно и публично его раскритиковала. А через пять дней она была мертва.

— Он её убил? Он убил её за…

— Ну, разумеется, он утверждает, что не убивал. — В его голосе прозвучала горечь. — Она была кузиной Лескерона; ему пришлось смягчить дипломатический удар. Клялся, держа в руках камень клятв, что никогда не приказывал убить свою жену, что никогда не ожидал от кого-либо при дворе подобного — так что я не знаю, как именно он это сделал. Но я знаю, что это был он.

Камень клятв. Один из редких артефактов древности, всё ещё используемых при дворах огнерождённых — руническая магия заставляла его держателя говорить только правду или умереть.

— Чёрт, — сказала я.

Он хрипло усмехнулся.

— У тебя удивительный дар слова, Трага.

— Ножи обычно эффективнее, — пробормотала я, и он снова издал этот странный, лишённый веселья выдох, похожий на смех — словно юмор, даже самый бледный, самый слабый его отблеск, мог хоть немного прикрыть ту болезненную уязвимость, что скрывалась в его словах.

Минуту, может быть, дольше, никто из нас не говорил, мы сидели рядом на этом пыльном одеяле и смотрели на огонь, на пульсирующее свечение древесины, на искры, вырывающиеся из пламени россыпями золотых точек. Я думала о королеве Изеноре. О королеве Махельт до неё. О трижды умершем короле и его дважды умерших жёнах, и затем…

Затем был Ларк.

Даже думать о нём в этом ряду было больно.

— Значит, ты хочешь сказать… — мне пришлось буквально вытолкнуть слова изо рта, но пути назад уже не было. Нельзя было жить с наполовину произнесёнными мыслями. — Ты думаешь, что и я живу в клетке.

— Я едва ли в положении что-то тебе говорить, — сказал он с поразительной прямотой — Дурлейн Аверре, и вдруг проблеск скромности. — Ты знаешь себя лучше, чем я. Но, наблюдая за тобой в эти последние дни, я не могу избавиться от впечатления, что ты тоже заперта за своими призрачными прутьями, да.

Как за прутьями, через которые я смотрела на виселицу.

Как цепи на моих лодыжках, которые я не разрывала восемь долгих дней.

Флакон на моей шее вдруг стал таким тяжёлым, тянул меня вниз, всё ниже и ниже. Ты не проживёшь и недели без меня, — сказал он. Словно это был простой факт, очевидный даже — но я прожила, месяцами, после того как Кьелл был убит. Ты поступила разумно, не сражаясь — но сегодня я сражалась, и сражалась чертовски хорошо. Я всё время нахожу тебя в самых странных местах — но была ли я вообще когда-нибудь потеряна?

Я сходила с ума?

И она клялась, что любит его…

Чёрт. Мне хотелось стереть звук этих слов из своей памяти, как я счищала грязь со своей кожи в ванной Дурлейна — хотелось никогда их не слышать, потому что теперь их уже невозможно было не слышать, и они рвали ткань моего рассудка, нитка за ниткой.

Он собирался лгать мне?

Нет. Чёрт возьми, нет, это не могло быть правдой. Четыре проклятых года — никто не может поддерживать сознательную ложь так долго, а Ларк был простым фермером, выращивающим капусту, а не каким-нибудь коварным принцем! Он не был злодеем. Он не был чудовищем вроде Варраулиса Аверре, и я была полным позором, раз вообще позволила этим мыслям возникнуть в своей голове, когда его даже не было здесь, чтобы защитить себя…