Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт - Страница 86

Он не повернулся ко мне.

Его профиль в тусклом свете был острым, как обрыв скалы или осколок стекла. Но уголки его губ дрогнули — невольно, но несомненно, и на этот раз в этом движении не было ничего натянутого.

— Дурлейн, — сказала я.

Сдавленный выдох.

— У тебя действительно есть дар слова.

— Да, спасибо. Так что?

— Я пытаюсь представить, что произошло бы, окажись ты в одной комнате с моим отцом, — сказал он, наконец встречаясь со мной взглядом, в котором мелькнула искра сухого веселья. — И, признаю, ты заставляешь меня звучать невежливо.

Я фыркнула.

— Развлеки меня и попробуй представить это иначе.

— Ты продолжаешь видеть во мне того, кем я не являюсь. — В одно мгновение всё веселье исчезло, его черты затвердели, как расплавленный песок, превращающийся в стекло. — Благородные намерения под неприятной оболочкой. Способного к спасению. Почти достойного доверия. Что, и я не уверен, сколько раз мне ещё нужно это повторять — является ошибкой.

— То, что тебе не всё равно…

— Доказывает что именно? — перебил он, заговорив быстрее, чем я когда-либо слышала. — Я знаю, что я бессердечный ублюдок, Трага. И я предпочёл бы родиться в доме, который не сделал бы меня бессердечным ублюдком, но это не значит, что я сейчас изменю свои порочные привычки и стану кем-то другим, ты понимаешь? Мне не всё равно настолько, что я предпочёл бы не причинять тебе боли без необходимости. Мне не всё равно не настолько, чтобы я не причинил тебе боли вовсе.

В его словах прозвучало лёгкое эхо.

Он не повысил голос, не совсем. Но привычной сдержанности, того мягкого, приглушённого контроля… не было и следа.

— Понимаю, — сказала я.

И это было почти правдой.

— Нет, не понимаешь, — произнёс он, губы искривились на этих словах, — потому что если бы ты в полной мере осознавала, что здесь происходит, ты бы не стремилась к моему обществу или разговору со мной, и уж точно не захотела бы снова оказаться где-либо рядом с моей постелью.

Я обдумала это и решила, что он сам в это верит.

— Принято, — сказала я.

Он медленно моргнул.

— Трага…

— И, похоже, ты считаешь, что ты здесь единственный бессердечный ублюдок, — продолжила я, не замедляясь, каким-то образом не дрогнув, пока слова лились с моих губ. — Или единственный, у кого есть секреты. Прости, что разочаровываю, но ты, возможно, упускаешь кое-что. Так что, может быть, тебе стоит меньше беспокоиться о том, чтобы причинить мне боль, и начать учитывать возможность того, что я вполне могу причинить боль тебе?

Я не была уверена, откуда взялась эта последняя фраза.

И всё же… всё же слова ощущались правдой на языке.

Он ошибался, это я знала с полной, абсолютной уверенностью, которая казалась чужой в моих костях, что-то в том, что он говорил, не совпадало с тем, что он делал, что-то в том, что он делал, не совпадало с тем, что он говорил. Я ещё не знала, какие тайны скрываются за этим. Не знала, как распутать эти нити. Я лишь знала, что они перепутаны до неузнаваемости, и, что важнее всего, что он сам, похоже, этого не осознаёт.

И это было слабостью.

Изъян, которого он ещё не заметил, невидимая трещина в его безупречном щите. Дурлейн Аверре однажды удивит самого себя и это ему не понравится.

Поле между нами словно выровнялось за несколько необдуманных фраз. Потому что я всё ещё была беглой, нищей ведьмой, без сомнения… но он больше не был неуязвимым принцем, который тащит меня за собой. Он больше не был гладкой обсидиановой стеной, о которую я могла разбивать кулаки в кровь, не оставляя ни следа, и, как бы каменно ни было сейчас его лицо, как бы холоден ни был его взгляд, я задумалась — знает ли он это тоже.

— Я понимаю, что ты пытаешься меня защитить, — добавила я осторожно, подбирая слова с той аккуратностью, будто заимствовала её у него. — И я ценю твою защиту от остального мира, какой бы корыстной ты её ни называл. Мне это нужно. Но от тебя…

Он не пошевелился, пока я замолчала, перебирая слова, выбирая самые правдивые из них.

— Похоже, ты решил, что должен защитить меня от самого себя, — сказала я наконец. — Словно вся сила на твоей стороне, а весь риск на моей. Но это ты был тем глупцом, который научил меня давать отпор. Это ты выпустил меня из клетки, так что если ты меня предашь, я не думаю, что страдать буду только я. Ты уже дал мне слишком многое, с чем можно работать.

Так, так много проблесков этого чернильно-чёрного сердца. Я не хотела вонзать в него свои ножи, но я знала, кто я. Я знала, что делала. Я не сомневалась, что смогла бы, если бы пришлось, если бы меня достаточно спровоцировали.

Дурлейн должен был услышать это тоже, эту ноту предчувствия, потому что он не засмеялся, не усмехнулся, не сказал, что я сошла с ума. Чёрт, конечно нет; он видел мои когти задолго до того, как я сама их нашла.

— А, — сказал он, его тон был тщательно нейтральным.

Я пожала плечами, не отрывая взгляда от его лица.

— Заводить врагов — ужасное занятие. — В его едва заметной, лишённой веселья улыбке теперь сквозило не только развлечение. В ней было нечто, подозрительно похожее на одобрение, и моё сердце на пару ударов забыло, как биться. — Но если уж мне приходится это делать, ты, по крайней мере, создание, которым я могу гордиться.

Я рассмеялась — ничего не могла с собой поделать.

— Это у тебя такой комплимент?

— О, у меня есть множество вариантов комплиментов. Ты вдохновляешь на них куда легче, чем думаешь. — Его тихий голос был лёгким, как невесомое касание пальцев по обнажённому горлу. — Ты — прости за избитую метафору — играешь с огнём, Трага. Разумеется, я сдерживаюсь. Считай это моей собственной импровизированной клеткой на этот случай. И, когда я открою этот замок, я не уверен, что смогу так просто вернуться обратно.

Порочная, сказал он. Завораживающая. Блистательная. Поразительная.

Я подумала о Ларке, улыбающемся мне сверху вниз.

Я подумала об Аранке, сжимающем рукой мою шею.

Я подумала обо всех дверях, которые не открыла, обо всех окнах, в которые даже не осмеливалась взглянуть, обо всех опасностях, от которых могла бы прятаться до конца своих дней. Целая жизнь, проведённая в подавлении того трепета, который теперь разворачивался у меня в груди, чего-то не мягкого, не безопасного, не романтичного, а нового, острого возбуждения от самой возможности игры.

Я вдруг поняла, почему кому-то могут нравиться риски.

И Дурлейн Аверре, который избил Валерна до крови, который защищал свою сестру от мужских ухищрений, который прижал меня к кровати и затем отпустил — возможно, не был худшим риском, на который стоило пойти.

— Мне вполне нравится вид без решёток, — сказала я. — Думаю, тебе стоит ко мне присоединиться.

Его глаз чуть прищурился.

Это было короткое движение. Меньше, чем моргание. Но в нём не было ни тени веселья, ни снисходительной насмешки; это был взгляд человека, оценивающего реальную угрозу, и захватывающий вихрь под моими рёбрами закружился быстрее.

— Превосходно, — сказал он и одним быстрым, ловким движением поднялся на ноги. — Ужин?

Глава 29

За ужином ничего не произошло.

Я не была уверена, следует ли мне испытывать облегчение или разочарование ожидала ли я чего-то, надеялась ли на что-то, хотела ли чего-то. О чём я вообще думала, что он положит меня на стол и возьмёт по-своему, между телятиной и пюре из сельдерея? Неужели я стала человеком, который хочет, чтобы его перегибали через столы насмешливые огнерождённые принцы, какими бы зловеще прекрасными они ни были?

У меня не было способа это выяснить; он и не пытался. Вместо этого мы разговаривали, подозрительно приятный разговор о рунах и лошадях и бессмысленных придворных сплетнях с его стороны не было настоящего яда, если не считать редких развлекательных оскорблений, которые я с удовольствием возвращала ему. Если это была та версия его, которую он сдерживал от меня с тех пор, как мы сбежали из нашей камеры в Свейнс-Крик, я бы не возражала, если бы он освободился немного раньше.