Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 22

А я рассмеялась сквозь слёзы и бросилась обнимать его:

— Папа, да слава Богу! Я рада за тебя.

Мне хотелось сказать: «Мама бы этого хотела», — но я прикусила язык, боясь сказать лишнее. И просто радовалась, когда он впервые за долгие годы снова выглядел мужчиной, а не стариком.

После этого всё закрутилось быстро. Вскоре они решили пожениться. Мы с папой разменяли его квартиру: мне досталась небольшая «однушка», а он с молодой женой перебрался в деревню. Там они купили домик с садом и завели хозяйство.

Я впервые поехала к ним спустя несколько месяцев и глазам своим не поверила. Человек, который недавно едва передвигался с палочкой и жаловался на больные колени, скакал по двору бодрым мужиком: то забор правил, то крышу коровника латал. Седина никуда не делась, да и морщины на лице остались, но глаза сияли, будто к нему вернулись сразу и силы, и годы.

А потом пошли дети. Один за другим. Сначала сын, потом дочка, потом ещё один мальчишка. Я смотрела на него и не узнавала: папа, который ещё недавно сидел в кресле с потухшим взглядом и говорил, что «одной ногой в могиле», теперь светился счастьем, подбрасывал над головой сыночка, отчего тот заливался заразительным смехом.

Я любила приезжать к ним в гости, возиться со сводными братьями и сестрой. Но со временем в доме папы всё чаще звучали разговоры о службах, о постах и молитве. Утром и вечером вся семья собиралась в храм, и меня звали — я одевала платье в пол, покрывала голову платком, читала слова молитв, но сердце моё не отзывалось так горячо, как у них.

Я понимала: для них вера стала дыханием. Для меня — скорее данью уважения, памятью о маме и о том, что вера вытянула папу из той тьмы. Постепенно я всё реже приезжала, а наше общение свелось к поздравлениям по телефону и редким встречам.

Но я знала: случись со мной беда — они рядом. И это знание, а ещё то, что папа снова нашёл своё счастье, всё равно грело сердце.

И вот теперь я стояла здесь — в храме, чужом и незнакомом, но казалось, его стены связали прошлое и настоящее. Словно этот храм стал мостом между той жизнью, что я оставила, и новой, в которую меня забросила судьба.

Да, я в далёком прошлом, но оно теперь стало моим настоящим. И прожить его надо не вполсилы, а так, как жили мама с папой: с любовью, до конца, со всей отдачей, пока есть силы. У меня теперь есть четверо детей, которым нужна не только поддержка и опора, но и материнская любовь. Я уже видела пример: мой папа любил и боролся за нас с мамой до последнего. Значит, и я должна.

С того дня, как я очутилась в этом мире, я всё время держалась настороженно, словно стояла в стороне, будто заняла чужое место. Я осторожничала, боялась проявить инициативу, показать материнскую нежность — вдруг дети меня не примут, словно это не моё право.

Но теперь я знала: это моя жизнь, мой дом. Я закрыла глаза, вдохнула глубоко и впервые сказала себе: эти дети — мои. Родные не по крови, а по сердцу. И я буду для них матерью — настоящей, какой они заслуживают.

И вдруг пространство вокруг изменилось: до этого слышались только перешёптывания да скрип половиц, а теперь всё смолкло. Люди разом выпрямились, а над толпой прокатился густой, низкий голос батюшки: началась проповедь.

Глава 16

Голос батюшки наполнил храм, низкий, раскатистый.

— Господь каждого вразумляет трудами, — сказал он, перекрестив паству. — Не всем монахами быть да в келье сидеть. Подвиг и в житейском деле бывает. Но коли дело твоё людям в соблазн и во вред, коли от него пьянство, смута да слёзы детские, — оставь, не держись! Не богоугодное это дело, а погибель.

Люди в храме перешептывались. Кто-то закивал, кто-то нахмурился, будто на себя примерял.

Я замерла. Слова били в самую точку. Разве можно считать богоугодным делом пивоварню, что травит мужиков вином и губит семьи?

Батюшка продолжал, повысив голос:

— Апостол Павел в Послании к Ефесянам говорит: «Не упивайтесь вином, в нём же есть распутство; но исполняйтесь Духом». А что есть вино? Пьянство, раздор, голод в доме. Слышите, чада мои? Не уподобляйтесь «безбожникам». Душа христианская спасается не вином и не смехом в кабаке, а трудом честным да молитвой. Мир в семье, доброе дело — вот где спасение.

«Не упивайтесь вином»… Да ведь это не только о нашем промысле, но и о моём муже. Прекрасный аргумент — но как уговорить Степана бросить пить и ещё и пивоварню продать? Показать ему наши рассчёты с Иваном? Просить ради детей, ради честной торговой репутации? Пойдёт ли он на это ради себя и спасения своей души? Меня терзали сомнения. Если бы от пьянства так легко было излечиться, не шлялись бы по кабакам мужики и не плакали бы по домам жёны и дети.

Я украдкой взглянула на Степана. Он стоял с каменным лицом, уставившись в одну точку, будто и не слушал проповедь вовсе. Нет, сама я его не уговорю — это я уже поняла. Тут нужен не мой голос, а голос того, перед кем склоняется и он, и весь приход. Я окинула храм взглядом: люди слушают священника, ловят каждое его слово. Значит, его слово — моё единственное настоящее оружие; ослушаться его Степан не посмеет.

Ведь гулял мой муженёк по кабакам неделю, носа домой не казал, не заботила его ни жена, ни дети. Но вот в храм в воскресенье — поди ж ты! — сам пошёл, и нас повёз, и одежду чистую одел. Здесь он другой: смирный, покорный. Потому что церковь тут имеет вес и никому не хочется прослыть «безбожником».

Слово «безбожник» я встречала и раньше у Пушкина, у Некрасова, у Горького — всегда оно звучало как страшное ругательство, будто человек совести лишён. Но теперь, здесь, я ясно понимала: «безбожник» — не просто обидное слово, а приговор. Если ты без Бога — значит, вне церкви, а стало быть и вне общества. Всё равно что сказать: ты изгой, и никто тебя больше ни в дом не позовёт, ни за стол не посадит.

Батюшка продолжал, уже мягче:

— Подвиг каждому свой дан. Не всякий в монастырь идёт, да и не всякому это дано. А в семье — тоже подвиг. В заботе о детях и доме, в труде честном — благословение Божие. «Всякое дерево доброе приносит плод добрый, а худое дерево — плод худой». Дерево худое отсечётся и в огонь ввержено будет. Как дерево доброе — плод хороший родит, а дерево гнилое — только червя пустит. Так и дело всякое: доброе плод добрый приносит, а худое и семью погубит, и душу за собой потянет.

В храме было тесно и душно — от ладана, от дыхания толпы, от треска свечей, но я дышала полной грудью, сердце наполнялось решимостью.

Когда служба подошла к концу и хор протянул последнее «аминь», никто не спешил расходиться. Люди потянулись к батюшке: одни с записками о здравии и упокоении, другие с просьбой благословить на дорогу или новое дело. Женщины в платках, мужики в армяках, старики, опираясь на клюки, — всяк считал нужным подойти.

Батюшка стоял у аналоя. Лицо его было усталое, глаза покраснели от дыма кадила, но держался он прямо. Служка вынес табурет, тихо поставил сбоку, однако священник только махнул рукой: не пристало сидеть, пока народ идёт за советом.

Я смотрела, как он благословлял каждого — широким, неторопливым крестом, приговаривая:

— Господь в помощь… Господь укрепит…

И люди кланялись, отходили с просветлёнными лицами. Народ верил своему пастырю. Один за другим они тянулись к нему за утешительным словом и благословением.

Женщина с младенцем на руках прошептала:

— Помолись, батюшка, дитятко слабое, крикливое…

Он благословил её, перекрестил ребёнка, приложил к иконе.

Следом мужик в суконном кафтане низко поклонился:

— На торг завтра еду, батюшка, благослови.

Батюшка перекрестил его, положил руку на плечо, сказал пару напутственных слов.

А я всё ещё стояла в стороне. Сердце билось так, что стучало в висках. Шаг вперёд — и я выставлю себя на всеобщее обозрение и пересуды. Все узнают, что мой муж пьянствует, что пивоварня почти разорена, что дети мои растут в доме, где нет мира. Позор для жены. Позор для семьи.