Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 30

Щёки его налились румянцем, прищуренные глаза хитровато поблёскивали. Тонкие губы были недовольно поджаты, редкая бородка в раздражении подёргивалась. Держался он уверенно — с той развязной наглостью, что свойственна ловкачам, умеющим вывернуться из любого дела с прибылью. От него ощутимо тянуло хмелем и сивухой — впрочем, как и от моего мужа.

— Да ты сам посуди, Степан Григорьич, — втолковывал он, размахивая руками, — бочки-то мои, хмель мой, солод мой! Всё с моего двора шло! Так что, коли продавать — доля-то моя от пивоварни — половина!

Я невольно остановилась. Половина? Он нашей пивоварни? С каких это пор у Степана объявился компаньон?

Судя по крепко сжатой челюсти Ивана, стоявшего неподалёку, и ходившим на скулах желвакам, спор этот тянулся не первый час — и предмет его сыну моему был решительно не по душе.

Степан, при виде нас, вздрогнул, лицо его побелело.

Глава 21

— Иван Алексеич… не ждал вас, — промямлил Степан, потирая шею.

— А зря, — спокойно ответил отец. — Дело нынче серьёзное, вот мы и приехали счёт провести, как должно.

— «Мы»? — переспросил Захарий с прищуром. — С каких это пор в мужском деле жёнам место нашлось?

Говорил он громко, с той самоуверенностью, какая бывает у зарвавшегося приказчика, что слишком долго распоряжался хозяйством без надзора.

— А как же иначе? — парировала я. — По обычаю — где муж, там и жена. Где хозяин, там и хозяйке быть. Без того в купеческом деле не водится.

Степан неловко усмехнулся, пытаясь сгладить:

— Да я ж не отказываюсь. Нам только делёжку сначала надо провести с Захарьей…

— С Захарьей, значит? Ну что ж проведём, — спокойно перебил отец. — Начнём с описи. Семён Яковлевич?

Стряпчий уселся на перевёрнутую бочку, вынул бумагу и перо. Панкрат, обходя варочную, диктовал:

— Котёл медный, цел. Чаны дубовые — семь, из них два рассохлись…

Пока Панкрат перечислял, Захарий, топчась у стены, хмурился, бормотал что-то себе под нос и мрачнел, а потом гаркнул:

— Пиши, пиши, только не забудь — вот этот котёл мой! Я ж его Степану в долг давал! И бочки мои!

Я шагнула вперёд, не выдержав:

— Так покажите, сударь, расписку.

Он резко обернулся, смерив меня уничижительным взглядом:

— А тебе-то что до бумаг? Мужики меж собой разбираются!

— А без бумаги — слова пусты, — сказала я ровно.

Краем глаза я увидела, как сын подошёл ближе, и встал сбоку от меня, готовый вмешаться.

Захарий вспыхнул, бородой затряс, глаза кровью налились:

— Расписку? Да я тебе слово своё сказал! Я, Захарий Михайлов, в долг давал! При людях давал!

— Так люди-то все тут, — ответила я спокойно, показывая рукой на подмастерьев. — Пусть подтвердят.

Я оглядела мужиков — плечистых, в застиранных холщовых рубахах, подпоясанных верёвками. Они следили за разговором настороженно, глядя то на Захария, то на меня, то на моего отца.

На Степана не смотрел никто — видно было, кто тут заправлял всем по-настоящему: приказчик распоряжался, словно хозяин, а тот стоял в тени, переминаясь с ноги на ногу.

Ухмылка на лице Захария была слишком довольной — он чувствовал себя хозяином положения. Вот ведь, ушлый мужик… он был уверен, что работники соврут, лишь бы плату не потерять.

Я повысила голос, оглянулась и, чтоб все слышали:

— Не спешите расходиться, люди добрые. По моему поручению Панкрат останется при дворе, рассчитается со всеми честно — никого не обидит. А кто в описи поможет, да сын мой засвидетельствует, что работал исправно, тому — добавлю сверх обычного. От себя лично.

Мужики переглянулись.

Деньги у меня были — сложенные купюры, пятьдесят рублей ассигнациями. Утром я и сама не знала, зачем беру их: достала из шкатулки, да сунула в карман — вдруг пригодятся. А теперь, глядя на нахмуренные лица работников, поняла, что не зря.

— Премию получите, — добавила я, не подумав.

Незнакомое слово повисло в воздухе. Захарий скривился, как от кислого яблока:

— Что за «премию» ещё? Тоже выдумала!

Отец повернул к нему голову, и голос его прозвучал спокойно, но с такой тяжестью, что в варочной стихли даже подмастерья:

— Молчи уж, Захарий. Моя дочь не чета тебе — умом и грамотой вышла. Её учителя не из лавок, а из людей учёных, в доме Голицынском служивших, где и этикету, и французскому не хуже русского учат. Коли дочь моя, Екатерина Ивановна, решила наградить за службу — так тому и быть.

Он кивнул Панкрату:

— Пиши в список: за усердие да раденье работникам — наградные.

Мужики приободрились. Один, постарше, кашлянул, провёл ладонью по всклокоченной бороде и сказал хрипло, не дожидаясь, пока его спросят:

— Мы с Прохором-то в тот день бочки катили, барыня. Не видали Захарьи, чтоб он тут был.

Варочная загудела одобрительным шёпотом.

Отец кивнул, в упор глядя на побагровевшего Захария:

— Слыхал? Свидетели не в твою пользу. Бумаги нет и слову твоему цена грош.

Захарий возмущённо повернулся к моему мужу. Тот, как ни странно, молчал, глядя куда-то в сторону, будто и сам не рад, что между двух жерновов оказался. Однако свидетельствовать в пользу приказчика не решился.

Захарий побагровел:

— Так вы меня, стало быть, обираете?! Я ж в дело душу вложил!

Я шагнула вперёд, не дожидаясь отца:

— Душу — в храме полагается класть, — сказала я, глядя прямо ему в глаза. — А здесь — дело да счёт. По векселям платить не отказываемся, да коли нет ни расписки ни свидетеля, то и долга нет. Не нами заведено, — добавила я ровно.

— Ты что, умная больно?! — взорвался Захарий, шагнул ко мне, но вынужден был остановиться.

Отец встал между нами, глаза его сверкнули, голос стал глухим:

— Ступишь ближе и по Москве тебе служить негде будет. За руку, поднятую на купеческую жену и дочь, не только штраф, но и бесчестье.

Варочная замерла.

Степан вытер лоб и сипло произнёс:

— Иван Алексеич, не шум бы чинить… Захарий человек свой, давний… авось по добру да по ладку обойдёмся…

— Не я шум поднял, а тот, кто без расписки спор чинит.— ответил отец.

Он кивнул стряпчему, тот подал бумагу на подпись.

— А ты, Степан, подпиши-ка опись. Вот тут, под последним словом.

Степан не осмелился возразить — перо дрогнуло в пальцах, подпись вышла кособокая. Захарий, видя это, побагровел, сорвал шапку с головы и зло выдохнул:

— Ну, коли так… ещё свидимся! — и, громко шаркая сапогами, вылетел во двор.

Дверь хлопнула. Варочная на миг притихла — слышно было, как по двору гулко стучали сапоги Захария.

Отец взял перо, поставил подпись свидетеля и протянул бумаги Якову Пахомычу Лузгину, что был вторым свидетелем при описи.

— Так, — тихо сказал он, — порядок соблюдён. Под обложку, Семён Яковлевич.

Я с любопытством наблюдала, как стряпчий бережно сложил листы ровно краями и накрыл сверху плотным листом серой бумаги. Так вот что здесь называли «обложкой». Это выглядело непривычно и даже трогательно. Ну надо же… прообраз самой обычной картонной папки.

К полудню всё было закончено. Стряпчий аккуратно приложил последнюю печать, стряхнул песок, свернул листы и сказал, убирая бумаги:

— Опись и акт готовы. По сей описи купчую составим. Когда покупатель объявится — через палату проведём.

— Покупатель найдётся, — уверенно ответил отец. — Через ряды весточку пущу, к вечеру уже весь торг будет знать.

Я выдохнула. Казалось, с плеч спала каменная тяжесть. Работники тихо стояли у стены, переминаясь с ноги на ногу. Никто так и не пошёл следом за Захарием. Панкрат достал список и начал считать, кому что причитается. Я хотела было вынуть из кармана свои деньги, но отец, заметив, мягко взял меня за руку и отвёл в сторону:

— Не тревожься, Катерина, — сказал он негромко. — По-семейному сочтёмся. Я Панкрату поручение дал.

И действительно — у Панкрата оказался кошель, из которого он один за другим выдавал рубли и полтинники. Мужики кланялись, крестились, расходились довольные, бормоча: