Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 34

Пока отец с Иваном вели дела с подрядчиком, мне сидеть без дела не приходилось. Я расспрашивала лавочников о мастерах красильного дела, присматривалась к приказчикам, что имели опыт при фабриках, прикидывала, где искать управляющего — не пьяницу, не болтуна, а человека знающего. Выписывала имена, приценивалась к найму, правда пока без особого успеха.

Степана в эти дни почти не было видно. Домой он являлся поздно, часто уже под утро — с перегаром и покрасневшими глазами. Пил, но тихо, без скандалов: ни мне, ни детям слова худого не говорил, голоса не повышал. Поест молча — и снова уйдёт, будто в доме ему стало тесно. Не было в нём ни злости, ни прежней пьяной удали. Где пропадал целыми днями, он не объяснял, а я и не спрашивала.

В пятницу я сказала ему, что на пивоварню нашёлся покупатель и что в понедельник нужно будет явиться в Палату гражданского суда — поставить подпись на купчей крепости. Он буркнул что-то невнятное, не поднимая глаз, но кивнул, что придёт.

В субботу был помывочный день. К обеду мы истопили баню, а мужа всё не было. Аксинья сказала мне негромко:

— Уехал хозяин с утра… Мужику, матушка, к новому делу привыкнуть трудно. Не всякому по силам сразу перемену принять.

Я ничего не ответила.

После обеда Иван ездил к моему отцу. Когда он вернулся, лицо у него было серьёзное, сосредоточенное.

— Матушка…

Я вдруг обратила внимание, что Ваня, да и младшие дети больше не говорят «маменька». Так было заведено в нашем доме прежде — слово это считалось благородным, дворянским, из высшего общества и Екатерина, судя по всему, сама когда-то на нём настаивала. В купеческих же домах так не говорили: там были «матушка» да «батюшка» и мои дети постепенно перешли на это слово сами, без подсказок.

Я обернулась.

Ваня вынул из-за пазухи сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— От вашего батюшки. Велел передать в руки. Сказал — не в укор, а для ровного счёту деньгам.

Я развернула бумагу. Это была расписка. Вернее — несколько расписок, с разными датами и одной и той же подписью: Михаил Саввич Горшков… тот самый горе-жених Марьюшки, с которым мой муж обсуждал сватовство. Везде аккуратной, знакомой рукой отца было выведено одно и то же слово: погашено.

Горло вдруг перехватило.

— Отец всё оплатил… — выдохнула я.

Иван кивнул.

— Так и сказал: «Не гоже, чтоб дочь с этим возилась. Пусть дело строит».

Глава 24

Степан так и не вернулся домой в субботу.

Помывочный день прошёл без него, но с обычной суетой: топили баню, таскали воду, грели камни. Марья с утра слегла — «те дни» накрыли её так, что девочка целый день лежала в постели, с побелевшим лицом и покрасневшими глазами. Когда мы пришли звать её в баню, она упрямо заявила:

— Я в баню не пойду. Нечистая я… — она глаза отвела. — И в церковь завтра тоже нельзя.

— Это женское. — проворчала Аксинья, хотя в голосе больше было заботы, чем брани. — Полежишь — и отойдёт.

Я видела, как Марья сжала пальцы на одеяле, губы крепко поджала. Лицо пылало то ли от боли, то ли от стыда. Внутри всё вспыхнуло жалостью к ней.

Я отозвала Аксинью в сторону, тихо сказала:

— Дай-ка мне с ней поговорить. И принеси-ка масла душистого.

— Марьюшка, — я присела рядом на край лавки, взяла её за руку. — Тебе нечего стыдится, это знак, что ты взрослеешь. Вот и крови идут. У всех так бывает.

Она повела плечом, но руку не отняла.

— Оно болит, — глухо пожаловалась Марья, — внизу всё тянет… поясницу ломит, а в животе, как будто ножом режут. — Она осеклась. — Ни сидеть, ни стоять не могу.

Живи я сейчас в двадцать первом веке, сказала бы: «месячные спазмы, сейчас найдём обезболивающие таблетки», но здесь лечили иначе. Девицу в такие дни укладывали в кровать, клали мешочек с горячей солью на живот и поили тёплым ромашковым настоем.

— Ложись на бок, — сказала я ей когда Аксинья принесла бутылочку с льняным маслом.

Марья с сомнением на меня посмотрела, но подчинилась и даже ночнушку задрала как я велела. Я согрела немного масла в ладонях, и осторожно, постепенно усиливая нажим, стала растирать ей поясницу круговыми движениями — от крестца вверх. Девочка сначала сильно зажималась, но постепенно расслабилась и дыхание её стало ровнее.

— Так… полегче? — мягко спросила я.

Она промычала что-то в подушку.

От двери фыркнула Аксинья:

— И чего только в заморских книжках не вычитала наша Екатерина… Не зря батюшка учителей нанимал.

Я улыбнулась ей краешком губ. Сама того не желая, она подала мне идею.

— А ещё я читала, что кирпич в печи нагреть можно, — добавила я. — Тряпицей обернуть и под поясницу положить. Тепло лучше всего помогает.

Аксинья оживилась:

— Так отчего ж не сделать! Это ж я мигом… одна нога тут, другая — уж там.

— И ещё сладкий чай можно, с обезболивающим… — я осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.

Но Аксинья не обратила внимания на мою оговорку.

— Против болей-то кору ивову порошком дают при огневице от ломоты в костях да от жару. Горькая она, правда.

Почти как аспирин, — мелькнуло у меня в голове:

— Так ты мёд добавь, против горечи-то.

— Так нет у нас порошка-то ентого, — развела руками Аксинья. — Тимошу пошлю, пущай к аптекарю сбегает.

Я одобрительно кивнула и Аксинья ушла хлопотать, а я продолжила массаж.

Вернувшись, Аксинья сноровисто подложила под Марью кирпич, обёрнутый холстиной, поправила одеяло. Марья тихо охнула, но почти сразу расслабилась.

— Слушай старших-то, — ворчала кормилица. — Раз матушка говорит — в баню, значица в баню пойдёшь. Там только мы втроём и будем, и ни на что смотреть не станем. Ох ты ж, горюшко моё стыдливое.

Я добавила:

— Да и не кровит в воде, не бойся.

Марья взглянула на меня недоверчиво, но спорить не стала. А Аксинья только покосилась — мол, опять барыня свою учёность показывает, — однако возражать не стала. Лишь сунула Марье в руки горячий чай, покачала головой и, вздохнув, принялась собирать бельё к помывке.

В бане Марья держалась храбрее, чем я ожидала. Сначала стеснялась, всё норовила прикрыться, но потом, когда тёплая вода смыла липкий пот, а я осторожно сполоснула ей ноги и спину, она словно оттаяла. На лице появился румянец. Она даже с удовольствием опустила ноги в таз с горячей водой.

— Видишь, — сказала я, вытирая её полотенцем, — ничего страшного не случилось.

Она впервые за день робко улыбнулась.

Спать Марья ушла рано — с кирпичом под поясницей. Я несколько раз заходила, прислушивалась к дыханию.

Степана всё не было.

Когда я поздно ночью прошла на кухню попить воды, Аксинья цокнула языком:

— Упрямый он. Не привык, чтобы не по его было. Да и стыдится. Поддаст — да пересидит где-нибудь. К утру явится, к церкви. Бог ему судья, чай не дитя малое. Иди, барыня, спать. У тебя и без него забот полон рот.

Я вздохнула и вернулась в горницу. Сон накрыл сразу, без сновидений.

Утром, когда с Аксиньей раскладывали сухое бельё по лавкам, я услышала шаги. На пороге, придерживаясь за косяк, стояла Марья. Лицо её было ещё немного бледное, но взгляд ясный.

— Матушка… — она смущённо улыбнулась. — Я вот… проводить вас хотела. В церковь.

— Так тебе ж лежать велено.

— А болит-то меньше, — тихо сказала она. — После того, как вы… ну… — она смутилась ещё сильнее. — Спину тёрли… и отвар.

Аксинья тут же выросла за её плечом:

— Я ж говорю — лежи! — буркнула она, но видно было, что довольна, что Марья чувствует себя лучше. — Да девка-то у нас упрямая. Вся в тебя, Катерина. Ну да ничего, не волновайся, я её уложу, присмотрю и отваром напою. Вы с мальцами ступайте, барыня. В храме за нас обеих помолитесь.

Я подошла к Марье, поцеловала её в лоб.

— Приляг, голубушка, — мягко сказала я. — Поспи ещё. Аксинья о тебе позаботится. А мы скоро вернёмся.

Марья прижалась к моему плечу. Было неожиданно, но приятно. Я погладила её по спинке. В этот момент в сени ворвались мальчики, сообщая, что лошадь запряжена.