Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 59

И, помедлив, добавила:

— Только ей бы об этом сказать надобно. А то вдруг она и не ведает о его намерениях.

Я почувствовала, как он наклонился ближе.

— Катенька… — его шёпот обжёг меня как огонь.

Ещё миг — и я —

Повозка отъехала, открывая улицу.

— Савелий! — громко позвала я, словно ничего не произошло, и направилась к бричке.

Ковалёв не пытался остановить меня.

Лишь негромко сказал вслед:

— До свидания.

Я не обернулась.

На другое утро я проснулась ещё до рассвета и долго лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, полному тихого, сладкого ожидания.

Глупость, право. Не сегодня же он явится свататься? Дело это не на один день: прошение, запись в гильдейских книгах, объявление… Он сказал «до свидания», а не «до завтра».

И всё же я невольно прислушивалась к каждому шороху в доме, во дворе, к скрипу ворот, к шагам.

К полудню, когда я уже почти рассердилась на себя за собственное нетерпение, Аксинья привела на кухню посыльного мальчишку.

— От кого?

— Велено передать, матушка, — ответил он, подавая корзинку.

Внутри лежали два апельсина — яркие, тяжёлые, пахнущие солнцем. Фрукт редкий, дорогой. Такие к большому празднику подают либо больным посылают — для укрепления сил.

Карточки с именем не было.

Но я откуда-то знала от кого это.

На другой день принесли коробочку с засахаренным имбирём.

Ещё через день — шаль из мягкой тёплой пряжи.

— Когда ж покажешь-то? — лукаво прищурилась Аксинья.

— Кого?

— Да того, кто корзинки посылает. Чай, сват объявился?

— Никого нет.

— Ну-ну… Пусто в доме-то…

Она глянула на меня из-под бровей и добавила:

— Давно уж младенчика на руках не качала.

— Аксинья, не выдумывай.

— Матушка, — невинно добавила она, — а апельсин-то к чаю резать?

— Режь, — вздохнула я.

Она вдруг подошла ближе, провела ладонью по моим волосам.

— Эх, дела сердешные…

И ушла, вздыхая и качая головой.

Подарки появлялись почти каждый день из разных мест: через лавки, с подводами, вместе с обычными хозяйственными свёртками. И всякий раз — без записки. И в этом было что-то особенно трогательное. Он понимал: вдове не пристало принимать явные знаки внимания. Людская молва быстра и беспощадна. Стоит только дать повод и разговоров не оберёшься.

Через неделю принесли небольшую деревянную шкатулку — простую, гладко отструганную. Внутри лежал гребень, вырезанный тонко и аккуратно.

Работа Фёдора. Я узнала руку.

Я провела пальцами по резьбе — узор «Нарядный», только в дереве.

И сердце моё растаяло.

В тот день я засиделась допоздна над новыми узорами — мелкий цветок в медальоне с лавровой каймой. На следующее утро я встала поздно. За завтраком читала «Московские ведомости». В разделе объявлений взгляд зацепился за строку:

«Алексей Тимофеевич Ковалёв объявил капитал и принят в третью гильдию».

Я прикусила губу.

Неужели скоро…

И тут вошла Аксинья.

— К вам, матушка.

Я вскинулась.

— Кто?

— От Александра Ивановича Беляева, сказывают.

Имя показалось знакомым.

Я велела провести незваного гостя в столовую, а сама быстро поднялась в горницу, бросившись к бюро. В нижнем ящике, завёрнутые в платок, лежали письма от А. И. Беляева.

Того самого.

Кажется, случилось именно то, чего я опасалась…

Его письма лежали у меня, а значит письма Катерины — у него. Я понятия не имела, что она ему писала. Только чувствовала: в них могло быть достаточно, чтобы погубить репутацию женщины, обменивавшейся любовными посланиями, будучи замужем за другим.

Я медленно закрыла ящик и выпрямилась.

Что ж, Александр Иванович. Посмотрим, с какими намерениями вы ко мне явились.

Если вы думаете меня шантажировать — вы выбрали не ту женщину.

Глава 38

Я вошла в столовую, готовая к неприятной встречи с упрёками, претензиями или грязными намёками на прошлое.

У окна, на самом краю стула, точно боясь испачкать чужую мебель, сидела молодая женщина в поношенном тёмном платье, чистом, но вытертом на локтях, с аккуратно залатанным подолом. Платок её был туго завязан. Тонкие руки с покрасневшими пальцами лежали крепко сцепленные на коленях.

У стены, прислонённые одна к другой, стояли две картины, накрытые серым холстом.

Женщина поднялась, едва я переступила порог.

— Простите, сударыня… — голос её был тихий, но не заискивающий. — Я… пришла узнать, не хотите ли вы выкупить заказы.

Я остановилась.

— Какие ещё заказы?

Она растерянно указала на картины.

— От Александра Ивановича Беляева…

Во мне вспыхнуло раздражение.

— Я более не имею дел с этим господином, — сказала я сухо.

Женщина побледнела ещё сильнее. Губы её дрогнули, но она не стала оправдываться, лишь сдержанно поклонилась.

— Простите… я, видно, ошиблась.

Я смотрела на её бледное лицо, запавшие глаза и то упрямое достоинство, с каким она держалась. Так стоят не подельницы и не вымогательницы. Так держатся люди, которые уже обошли не один дом и везде получили отказ.

Если Беляев обманывал Катерину, заставляя оплачивать свои прихоти, то интересно, при чём здесь эта женщина?

— Постойте, — сказала я, прежде чем успела передумать. — Покажите.

Она молча подошла к картинам и осторожно сняла холст, развернув ко мне портрет молодой женщины в светлом платье и осенний пейзаж с рекой, над которой нависло серое, тяжёлое небо.

Работа была хорошая: мазки — уверенные, композиция — цельная. И да — руку я узнала.

А. И. Беляев.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Сколько?

— По три рубля… — ответила она.

Три рубля.

Я вспомнила, сколько Екатерина платила Беляеву за подобные работы.

— Ждите здесь, — сказала я и открыла дверь. — Аксинья!

Через мгновение вошла Аксинья. Работников в доме теперь хватало: и повариха с дочкой, и мальчишки-подручные, и ещё несколько человек на хозяйстве. Но в мою горницу и столовую по-прежнему входила только она — не от недоверия к прочим, а потому что ревностно оберегала мой покой. Следила, чтобы меня лишний раз не тревожили, особенно когда я вела счёт или работала над узорами.

— Чаем напои гостью. И пирогом угости. Я скоро вернусь.

Картины, что я когда-то нашла в спальне, давно висели в детской избе на Яузе — над лавками, у стены, где малыши складывали буквы. Подпись под ними была сведена ещё зимой. Но расписки… остались. Вот за ними я и пошла.

В нижнем ящике бюро, под стопкой счетов, лежали старые бумаги.

«Долг художнику: портрет дамский — 25 рублей. Пейзаж — 18 рублей».

Суммы никак не вязались с той, что назвала женщина.

В столовой пахло крепким чаем и свежей выпечкой. Аксинья, приговаривая, угощала гостью, то и дело подливая в чашку чай. Обычно с посторонними она держалась суховато, но тут и кусок пирога отрезала потолще, и варенья не пожалела. Видно, сердце её дрогнуло. Мы давно не знали нужды — но мимо чужой беды она пройти не могла.

Гостья сидела прямо, не касаясь спинки стула, словно в любой миг готова была вскочить по первому слову.

Я дождалась, когда Аксинья выйдет, и положила расписки на стол перед женщиной.

— Это вам знакомо?

Она взглянула на бумаги и вдруг побледнела так, что я невольно насторожилась. Руки её задрожали. Она прикрыла глаза ладонью, будто от резкого света.

— Александр Иванович… брал с вас столько? — выдохнула она.

— Да.

Она медленно опустила руку. В глазах её стояли злые слёзы.

— А мне он платил по три рубля за работу, — сказала она глухо. — Иногда по четыре… если холст был большой. А кисти, краски и рамки я покупала за свой счёт.

Я села напротив.

— Расскажите мне всё.

Она выпрямилась, собираясь с духом.

— Елизавета я. Муж мой, Алексей Иванович Беляев, художником был. Хоть и из обедневших дворян, а труда не гнушался. Честный человек… был, благородный. Он мне уроки живописи давал — частным образом. Меня, простую мещанку, учил терпеливо, без всякой спеси. С роднёй своей почти не водился… А когда я одна осталась, без отца и без защиты, — замуж позвал. Не побоялся ни разговоров, ни пересудов.