Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 63

Он не перебивал, слушал молча.

Только спросил:

— Письма у тебя?

— Да.

— Сожги.

— Ты знал?

— О Беляеве — знал. Отец твой предупредил. А о том, что он в городе, Иван вчера сказал. Приехал, говорит, Елизавета исчезла, матушка расстроена и всё это из-за какого-то родственника Беляевой. Я её прежде только как Елизавету знал… а тут одно к одному сложилось.

— Посыльный сказал, он… захворал и внезапно уехал на воды.

Ковалёв чуть усмехнулся.

— Думаешь, я ему бока намял? Зачем мне мараться.

Я смотрела на него испытующе.

Он выдержал взгляд.

— У него долги. Я сообщил тем, кому он должен. Они были рады узнать, что он в Москве.

Я поняла.

— Ты…

— Катенька, — сказал он спокойно, — я не дворянин. Играть в тонкие намёки и записочки не обучен. Но за своё стою крепко. Коли кто тронет мою семью — отвечать будет.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Не тревожься. Всё кончено. А письма — сожги.

И только тогда я почувствовала облегчение. Меня страшили не письма и не шантаж. Мне было страшно увидеть сомнение в его глазах.

А его не было.

Ночью, когда дом затих, я села к столу.

Письма лежали передо мной аккуратной стопкой: тонкая бумага, чуть пожелтевшая по краям, ровный, старательный, почерк. В каждой строке — горячность, наивность и доверие, не любовь — нет, а девичья влюбленность даже не в конкретного человека, а в придуманный её пылким воображением образ.

Сколько в ней было решимости. И сколько — глупости.

Я не стала перечитывать все письма. Накинув шаль, отправилась на кухню, открыла заслонку, щипцами разворошила угли, закинув внутрь письма. Бумага сначала потемнела, потом вспыхнула ровным пламенем. Огонёк побежал по строкам, превращая лживые слова в чёрный пепел.

Когда последний лист осыпался, я помешала угли, чувствуя освобождение.

И всё же…

Я подумала о прежней хозяйке этого тела, о той, кто писала эти строки.

Как же сильно она ошибалась, любила не тех, верила не тем, готова была разрушить собственную семью…

Интересно, где она теперь?

Хотелось верить, что судьба не обошлась с ней слишком строго.

— Надеюсь, ты научишься любить, — сказала я в пустоту.

Я закрыла заслонку и отправилась спать.

Глава 41

В день нашей свадьбы мороз стоял крепкий. Ярко-голубое небо было чистым, без единого облачка. Дым из труб поднимался прямо вверх.

Я проснулась ещё до рассвета.

Аксинья тихо вошла в горницу, поправила огонь в лампаде.

— Сегодня, матушка, — сказала она и перекрестилась.

Марьюшка, взволнованная и торжественная, принесла рубаху, платье, шаль, ленты — и мы начали собираться. Одевали меня молча. Лишь изредка Аксинья вздыхала от избытка чувств.

Поверх платья надели шубу, плечи укрыли белой шерстяной шалью. Волосы убрали под расшитый кокошник и повязали лёгкий платок. В руки вложили муфту, на ноги — тёплые сапожки.

Перед выходом батюшка вынес образ.

Я опустилась на колени.

— Господь благословит, — сказал он негромко, перекрестил меня и поцеловал в лоб.

Полозья саней тихо шуршали по насту. Мороз щипал лицо так, что на глазах выступали слёзы, а дыхание поднималось белым паром.

У церковных ворот уже ждал он — в новом кафтане, подпоясанный тёплым кушаком, в меховой шапке. Борода коротко подстрижена. Лицо серьёзное, собранное, но в глазах стояла такая тихая радость, что мир вокруг будто исчез.

Он протянул руки. Стоило мне вложить свои, как он притянул меня ближе и, наклонившись, тихо прошептал:

— Катенька… моя красавица.

В храме было тепло, пахло ладаном и воском. Пламя свечей мягко колыхалось.

Мы трижды обошли вокруг аналоя — медленно, под пение хора.

— И будут два одна плоть…

Я подняла глаза. Алёша стоял прямо, плечи расправлены, ясный взгляд голубых глаз светился нежностью.

После службы мы вернулись в дом отца. Стол накрыли в столовой. Были только свои: наши родители, дети, Полина, Елизавета, Фёдор, стряпчий с сыном, несколько близких людей.

Стол был накрыт по-купечески богато: кулебяка с рыбой, пироги с капустой и грибами, жаркое в глиняной утятнице, кутья с мёдом и изюмом. В тяжёлых штофах поблёскивали наливки, а в середине лежал круглый каравай, перевитый полотенцем — на счастье и долгую жизнь вместе.

Тимофей, подражая старшему брату держался степенно. Марья сияла, а Савелий изо всех сил пытался быть серьёзным. Когда разговоры стихли, батюшка поднялся.

Он поднял кубок.

— За молодых.

И уже громче, с улыбкой сказал:

— Совет да любовь!

Эпилог 1

Алексей Тимофеевич Ковалёв

Возвращались мы с Иваном к вечеру. День выдался долгий, мороз прихватывал, пар от лошадей шёл густой.

Гляну на него иной раз — и не верится, что тот самый парнишка передо мной, с которым когда-то по рукам ударили на пустыре, где ныне Дом Кузьминых стоит. В плечах широк, ростом меня почти догнал, шаг твёрдый, без суеты. Восемнадцатый год идёт.

Купец первой гильдии, Иван Степанович Кузьмин.

Бумаги ведёт чисто. В счётах не путается. Людей держит без крика, но строго. Слово его уже вес имеет. И хоть по крови он мне не сын — а по жизни вышло иначе. Своим считаю. Не по обязанности — по сердцу.

Моя Катя дала ему то, чего ни одна купчиха на моей памяти не отдала бы добровольно: власть, право принимать решение. Она не стала всё под себя подминать. Дело разделила меж детьми — каждому своё. Ивану — красильню, набивную, поставки. Тимофею — школу, больничные койки, артельные дела. Савелию — мастерские да его затеи бесконечные. Марье — образцы, альбомы, выставки. Сама же — над всеми. Не давит. Но присматривает, советует и направляет.

— К резчикам с утра? — спросил я, когда во двор въехали.

— Да, — ответил Иван. — Матушка новые узоры велела отвезти.

Я невольно улыбнулся. Сказал он это спокойно, без тени недовольства. Её слово для него закон. У неё он совета спрашивает, и она с ним говорит на равных, по-деловому. Не как с мальчишкой. Да что уж там. Даже с работниками говорила иначе, чем я привык: строго, но по-человечески тепло. Потому её не боялись — уважали и любили.

Во дворе тихо. Дом новый — ладный, стекло в окнах настоящее, не слюда. Конюх лошадей принял.

Катя встретила нас в столовой. На столе альбомы для образцов, портновские ножницы, лоскуты, тесьма, нитки, да образцы узоров, над которыми она, видно, сидела целый день.

Жена поднялась из-за стола, разминая поясницу.

— Ну вот, — сказала она, обнимая нас по очереди. — Пришли наконец. Ужин уже давно готов.

Живот уже заметен. Небольшой, но я всякий раз взглядом задерживаюсь. Она уверена — сын будет. А мне всё едино. Лишь бы жива была да здорова.

Я подошёл, руку на живот положил. Она улыбнулась — тихо и ласково. И тепло в груди так стало. Катенька радоваться умеет — делу, узору, дому, детям… мне.

За столом говорили о деле. У моего батюшки за разговоры и ложкой по лбу прилететь могло — чтоб не болтали да не мешали еде. А матушка, бывало, и по губам шлёпнет: «Молчи да жуй». А в нашем доме Катя иначе завела: и поедим, и день обсудим, и дело.

Иван про новый железный вал рассказывал — крепче, да глаз нужен. Савелий тут же разгорячился, руками машет:

— А ежели рейки пустить, чтоб полотно ровно шло… да ещё планкой прижать сверху…

Катя слушала его внимательно, с той своей тихой улыбкой, что появлялась у неё всякий раз, когда мальчишки принимались рассуждать о деле. Я видел: она и сама уже знает, как лучше. Да редко скажет прямо — больше направит, а там гляди — и сами до ума доходят.

Тимофей ел быстро, аккуратно. В голове у него свои расчёты — школа, книги, учителя. Четырнадцатый год всего, а держится степенно.

Марья альбом показала — образцы для выставки. Катя кивнула, похвалила — и девчонка лицом просветлела.

Я ел молча и смотрел на жену. Любовался. Как голову склоняет, когда думает, как открыто смеётся и охотно хвалит детей.